Три взгляда во тьму

На следующий день Элен пришла в участок. «Опять сюда, — думала она, поднимаясь по скользким ступеням. — Начинаю привыкать. Ещё немного — и буду здороваться с дежурным за руку и интересоваться здоровьем его жены». Рихтер встретил её сам — вышел в приёмную. Вместо обычного кивка он чуть задержал взгляд на лице Элен, будто проверял, всё ли с ней в порядке, и тогда — нетипично, почти неловко для него самого — вежливо пригласил следовать за собой. Элен удивилась, но виду не подала. Обычно Рихтер был сух как канцелярский шкаф. Сегодняшняя «забота» настораживала больше, чем если бы он встретил её обычным ледяным тоном. Элен мысленно усмехнулась: «а может быть вчерашнее декольте всё ещё работает. Вот что значит качественный шёлк». Камера оказалась совсем не такой, как рисовало воображение. Ни сырого подвала, ни крыс, это была просто небольшая комната с зарешеченным окном, и деревянной скамьей. Тусклый свет проникал сквозь мутное стекло и ложился бледными полосами на дощатый пол. В камере находились два молодых человека и девушка. Первый — студент, одетый очень неприглядно: потёртый костюм, застиранный жилет с пуговицами разного калибра, будто собирал их по знакомым. Этот молодой человек сидел в углу и держался настороженно. Элен бросила взгляд на его руки и лицо — ссадины, кровоподтёки, и дышал он так, словно у него болели рёбра — очевидно, его допрашивали с пристрастием, причем совсем недавно. Вторая — девушка в тёмном платье. Короткая стрижка, круглая шапочка, сдвинутая на бок, — в этом был вызов, но вызов дешёвый. Это была курсистка, из тех, которые вопреки всему приходили в университет и пытались рассуждать о женском вопросе. На лбу у нее темнел странный продолговатый синяк — будто её как следует приложили головой об стол. Элен покосилась на Рихтера. «Неужели? — подумала она с неожиданным отвращением и тут же мысленно одернула себя. — Впрочем, чего я хочу от полиции? Чай, не дамское собрание благотворительности». Но осадок остался. Как пятно от кофе на белой скатерти — вроде и мелочь, но аппетит уже не тот. Третий — хорошо одетый, но бледный, истощенный юноша. Совсем молодой, лет восемнадцати. Без следов побоев, но со следами долгой изматывающей болезни. Такой в любую минуту мог бы отдать концы и без помощи всяких допросов, и, может быть, поэтому его не трогали. Юноша стоял чуть поодаль, будто его присутствие здесь было случайностью, и отрешённо смотрел в сторону окна. — Елена Романовна, узнаете ли вы кого-нибудь? — спросил Рихтер. — Нет, — ответила Элен, внимательно вглядываясь в лица. — Вижу первый раз. «И слава богу», — добавила она про себя. — Рассказывайте, — велел Рихтер девушке-курсистке. Повисла тишина. Девушка в шапочке бросила быстрый взгляд на своих спутников — то ли ища поддержки, то ли, наоборот, предупреждая, чтобы молчали. Студент с разбитым лицом кашлянул в кулак, но говорить не стал. — Я расскажу… — сказала девушка, и посмотрела прямо на Элен. — Вы — Елена Червинская? Та самая медиум? Элен слегка кивнула, не понимая, к чему та клонит. — Это я настояла, чтобы вас привели, — заговорила девушка, и в голосе её проступила странная, почти безумная твёрдость. — Я читала в газетах про вас. Про то, как вы увидели убийство на сеансе. Я сказала господину Рихтеру: если кто и может помочь — так это Червинская. Элен почувствовала, как по спине пробежал холодок. Ее репутация, очевидно, работала, но совершенно не так как надо. — Меня зовут Анна Гончарова, вольнослушательница, — продолжала девушка. Она говорила сбивчиво, будто не могла собраться с мыслями. — В общем, месяц или два назад, я предложила провести спиритический сеанс. А Андрей… убитый… он всегда был заводилой, согласился сразу. Собрались мы: я, Платон, — кивок на юношу с разбитым лицом, — Колька, — кивок на чахоточного, — Андрей и… Семен, второй убитый… — Анна сжала кулаки, закусила губу. — Круг начертили. На полу, мелом. Свечи чёрные поставили. У меня знакомый в лавке на Лиговке, достаёт всякое для театра, понимаете? Книга, та самая, черная, была у Андрея. Где взял — не знаю. Но отец у него странный был, в тайном обществе состоял или вроде того. Может, оттуда. Книга старая, на латыни. Мы не очень поняли, что там написано, но Андрей прочёл вслух. Он латынь знал. Андрей встал в центр круга. Книгу держал перед собой. Читал вслух долго, минут десять, наверное. Сначала слова шли легко, а потом он стал запинаться, будто язык не слушался. Свечи погасли все разом, хотя ветра не было. — Что именно прочёл? — Элен подалась вперёд, чувствуя, как холодок внутри становится сильнее. «Зачем я спрашиваю? — мелькнуло у неё в голове. — Мне-то какое дело. Я медиум, а не сыщик. Мой удел — стучать столом и изображать голоса усопших тётушек». Но вопрос уже сорвался с губ, и обратно его не вернуть. — Мы не запомнили, — сказала Анна. — Это было страшно. Слова какие-то незнакомые. Длинные, тягучие, будто не по-человечески. А потом свечи погасли. И холодно стало так, что у меня мурашки по коже… Мы вызвали… его. — Кого? — прошептала Элен. — Князя тьмы. — А дальше? — спросила Элен. — А дальше мы испугались и разошлись. А через дня три узнала… что Андрея убили. А потом, через месяц, и Семена тоже… — Анна быстро вытерла подступившие слёзы и посмотрела на Элен с каким-то странным, почти умоляющим выражением. Повисла тишина. — Я не всё сказала, — вдруг выдохнула Анна, и голос её задрожал. — При них… — она кивнула на Рихтера, — мне стыдно было. Понимаете, я девица, я не могу говорить мужчинам такие вещи… Но раз вы здесь… вы женщина. Я скажу… Элен молча ждала. Рихтер нахмурился, но не прервал. — Андрей… в день смерти он изменился, — заговорила Анна, не глядя ни на кого. — Словно бесы в него вселились. А за пару часов до той ночи, когда его убили… Он вломился ко мне в комнату. Я заперлась, думала — отстанет, а он дверь высадил. Анна замолчала, закусила губу. А потом вдруг полезла за пазуху и дрожащей рукой достала нательный крест — простой, медный, потёртый. Прижала его к груди, будто ища защиты. — Бесы, — повторила Анна, глядя на Элен диким взглядом. — Я теперь знаю. Они вселились в него, иначе почему Андрей стал таким? Он говорил мне ужасные гадости, пошлости, он никогда не позволял, а тут вдруг. А глаза — пустые, страшные. Потом… он повалил меня на кровать и почти… но я чудом вырвалась, убежала…— Голос её сорвался на шёпот. — Я потом батюшке рассказала. Он велел крест носить и молиться и не вспоминать больше. Анна судорожно перекрестилась — мелко, часто, будто отгоняла нечисть прямо здесь, в полицейской камере. Элен смотрела на девушку и не знала, что сказать. Было в этом что-то странное. Не сама история про домогательства — та была мерзкой, но понятной. Странной была вот эта нигилистка с крестом, эти глаза, этот полушёпот, будто она на исповеди. «Или, — подумала Элен, снова глядя на синяк Анны, — Или может, ей просто выгодно выглядеть жертвой. Спрос меньше, если у тебя вытаращены глаза и в руках крест. Кто ж такую обидит?» — Как вам вообще пришло в голову вызывать дьявола? — спросила Элен, переведя дух. — Не дух умершей бабушки, не какого-нибудь доброго ангела, а Князя Тьмы. Вы, молодая девушка, курсистка, говорите о равноправии и науке — и вдруг решаете вызвать дьявола? Зачем? — Мы не верили, — ответила Анна. — Никто не верил. Андрей говорил, что это всё ерунда, что это просто древние тексты, самовнушение. Он сказал: «Докажем, что ничего нет. Вызовем самого страшного — и ничего не случится. Будет скучно, и все успокоятся». А получилось… Может, и правда бесы. Или кто похуже, — закончила Анна и замолчала, уставившись в пол. В камере повисла тяжёлая, липкая тишина. Рихтер выждал несколько секунд, убедился, что девушка больше не скажет ни слова. Его лицо, до этого сохранявшее профессиональное беспристрастие, и приняло выражение брезгливой скуки. — Хватит, — сказал он, без тени сочувствия. — Идёмте, Елена Романовна Анна вдруг подалась вперёд, вцепилась пальцами в скамью так, что побелели костяшки, и посмотрела на Элен снизу вверх — как на последнюю надежду. — Он придёт за мной, — сказала она шёпотом, но в этом шепоте было больше силы, чем в любом крике. — Князь Тьмы. Я знаю, я чувствую… каждую ночь. Он здесь. Он дышит мне в затылок. Вы должны помочь. Вы можете. — Я не волшебница, — сказала Элен. — И не святая. — А кто ещё? — Анна смотрела не мигая. В глазах её стояло что-то первобытное, древнее — ужас, который не сыграть. — Кто, если не вы? Я читала про вас, вы видели смерть. Вы говорили с теми, кто уже на том свете. Значит, и с этим… с ним… вы тоже можете. Пожалуйста, я не хочу умирать. Элен хотела сказать что-то резкое — «вы сами вызвали, сами и расхлёбывайте», — но осеклась. Девушка перед ней дрожала мелкой дрожью, и в этой дрожи не было ничего от курсистки-прогрессистки, ничего от театрального жеста. Был только ужас. — Я посмотрю, что можно сделать, — выдавила Элен. Слова вышли чужими, будто их произнес кто-то другой. Анна судорожно кивнула, прижала крест к губам и замерла, провожая Элен взглядом, в котором читалось: «Ты обещала. Обратного пути нет». Рихтер, не оборачиваясь, открыл дверь и жестом пригласил Элен выйти. Только в коридоре Элен позволила себе выдохнуть. Руки дрожали — незаметно, но противно. Рассказ Анны был жуткий, пробирал до костей, но абсолютно ничего не объяснял. Все это походило на какой-то бред, плод горячечного воображения. И Элен бы ни за что не поверила в эту историю, если не ее собственные видения. Рихтер остановился, оглянулся на дверь камеры и кивнул нижнему чину, который стоял навытяжку у входа. — Сходи, дай барышне воды. Истерика у неё, — сказал Рихтер с пренебрежением и все с той же брезгливостью. — И смотрите там, чтобы себе не навредила. Он произнёс это так, будто речь шла не о смертельном ужасе, а о лёгком недомогании. Будто всё, что они только что услышали — обычная женская истерика, бред перепуганной девки, которую нужно напоить успокоительным и отправить спать. — Пройдёмте, Елена Романовна, — бросил Рихтер, не дожидаясь, пока барышне принесут воды. — Нам нужно поговорить. Они молча прошли в кабинет Рихтера. — Ну что скажете? — спросил он без предисловий. — Есть мысли? — Нет, — сказала Элен, прислушиваясь к себе. — В моей практике ничего подобного не было. Клиенты приходили с вопросами о покойных родственниках, о наследстве, о неверных мужьях. Им нужны были утешение или подтверждение собственных надежд. Никто никогда не просил вызвать Князя тьмы. Видимо, я работаю не с той публикой. — Вы слышали раньше таких ритуалах? — Слышала, — призналась Элен. — В Петербурге много желающих прикоснуться к запретному. Молодые люди, особенно из тех, кому скучно жить обычной жизнью, иногда ищут острых ощущений. Вызывают духов, играют в чёрную магию. Но обычно это… — она подыскивала слово, — это театр. Красивые жесты, свечи. Никто всерьёз не верит, что за этим что-то стоит. Рихтер молчал, обдумывая её слова. Потом кивнул, будто принял какое-то решение, и откинулся на спинку стула. — Я навёл справки, — сказал он без предисловий. — Насчёт книги. Элен напряглась, чувствуя, что сейчас он скажет что-то неприятное. — Гримуар, который я вам показывал, принадлежит Николаю Ланскому. — Рихтер говорил тихо, почти монотонно, но каждое слово падало с весом приговора. — В этом я почти уверен. В деле всплыл старый скандал — десять лет назад, после дуэли, вещи Ланского описывали по какому-то частному иску. Среди прочего упоминалась «книга в чёрной коже с непонятными знаками». Тогда сочли безделицей, не придали значения. Теперь я сопоставил. Элен перевела дыхание. «Так вот оно что, — подумала она, прячась за привычной маской иронии и цинизма. — Красавчик Ланской не только дуэлянт и сердцеед, но ещё и коллекционер оккультной литературы. Прекрасное дополнение к портрету. Не хватает только фамильного проклятия». Элен ждала продолжения — и оно последовало. — Но есть ещё кое-что. — Рихтер помолчал, и в глазах его мелькнуло выражение, которое Элен не могла прочесть: то ли сомнение, то ли нежелание говорить дальше. — То, о чём я вам не сказал в прошлый раз. У вас был поручитель. Человек, который заверил меня, что вы не могли быть причастны к убийству и что на вас можно положиться. — Я помню, — кивнула Элен. — Вы сказали — влиятельный человек. — Влиятельный, — подтвердил Рихтер. — И достаточно убедительный, чтобы я отнесся к его словам серьёзно. Тогда я не стал называть имени. Сейчас… сейчас я считаю нужным сказать. Это был Николай Ланской. Элен показалось, что пол под ногами качнулся. «Спокойно, — приказала она себе. — Не падать. Не краснеть. Не делать вид, что это хоть что-то значит». — Ланской? — переспросила она, и голос прозвучал чужим, будто не её. — Но почему? — Об этом вам лучше спросить у него самого, — сухо ответил Рихтер. — Я не знала, — выговорила Элен наконец. — Мы встретились случайно… — Случайно ли? — Рихтер усмехнулся краем губ. — Он поручился за вас на следующий день после убийства на Обводном. А на публике появился ровно тогда, когда слухи о вашем «пророчестве» разлетелись по городу. Возможно, это действительно цепь совпадений. Но я, Елена Романовна, в такие совпадения не верю. В этот момент в дверь постучали. Три коротких, почтительных удара. Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул письмоводитель Верстаков. Заметив, что начальник не один, он на мгновение замер, потом шагнул внутрь и вытянулся по стойке смирно. — Ваше высокоблагородие, — произнёс он с подчёркнутой почтительностью. — Я по вопросу, который касается расследования. Если позволите, конечно. — Позволяю, — сказал Рихтер. — Говори. Верстаков бросил быстрый взгляд на Элен, словно оценивая, можно ли говорить при ней, но решился. — Я вот что думаю, — Он замялся, подбирая слова, но всё же выпалил: — А не провести ли нам спиритический сеанс? В качестве следственного действия. Элен едва не поперхнулась воздухом. Чтобы полицейский чиновник предлагал спиритический сеанс в качестве следственного действия — это было новое слово в криминалистике. — Я понимаю, что предложение необычное, — заторопился Верстаков, видя выражение лица Рихтера. — Но разрешите доложить: других зацепок у нас практически нет. А если получится? Если Елена Романовна действительно что-то увидит? Вы же сами убедились в прошлый раз — она назвала имя, место, детали… — Ты что несёшь? — голос Рихтера упал до ледяного шёпота. — Ты что, решил увольнением себе карьеру украсить? — Осмелюсь заметить, ваше высокоблагородие, — не унимался письмоводитель, хотя голос его начал подрагивать, — что мы могли бы всё сделать тихо, никто не узнает. Комната в подвале пустует. Ночью, если позволите… Никто не увидит. А если получится — мы убийцу найдём! А если нет — ну, хоть попробуем. Рихтер молчал. И в этом молчании Элен вдруг увидела то, отчего у неё похолодело внутри. Опасное колебание. Доля секунды — но она успела заметить, как лицо Рихтера дрогнуло. Не испуг. Не гнев. Сомнение. Будто он на мгновение всерьёз прикинул этот вариант. «Рихтер, — мысленно взмолилась Элен, — ради всего святого. Ты же умный человек, у тебя есть репутация, карьера, наконец. Ты не можешь согласиться на этот балаган». — Ты что, забыл, где служишь? — наконец произнёс Рихтер, и голос его прозвучал жёстче, чем раньше. — Мы в полиции, а не в салоне у гадалки. — Так точно, — повторил Верстаков, но в голосе его слышалось упрямство. — Только если разрешите ещё одно слово… — Выполняй свои обязанности. И чтобы я больше не слышал подобных предложений. Верстаков сделал шаг назад, потом ещё один. В дверях он задержался, бросил короткий взгляд на Элен — и в этом взгляде было что-то такое, от чего ей стало неуютно: не отчаяние обиженного подчинённого, а твёрдая, почти безумная решимость. Но он ничего не сказал, только козырнул и вышел, плотно притворив за собой дверь. «Он не отступится», — поняла вдруг Элен с пугающей ясностью. В том, как Верстаков посмотрел на неё, читалось нечто скверное: он уже всё решил. И разрешение Рихтера для него — вопрос времени. Или формальность. Или вообще не вопрос .

***

Спустя короткое время Элен вышла из полицейского участка. Уличный воздух ударил в лицо — сырой, промозглый, с запахом мокрой брусчатки и лошадиного навоза. Она сделала несколько шагов и заметила у чугунного столба Верстакова. Письмоводитель стоял, привалившись плечом к холодному металлу, и курил дешевую папиросу. Дым медленно таял в сером небе, и Верстаков смотрел на него с таким видом, будто пытался разглядеть в облаках ответ на главный вопрос русской жизни: «что делать?» — Елена Романовна, — произнес Верстаков с легким полупоклоном. Элен, остановилась. Она не собиралась вступать в разговор, но что-то в его тоне заставило её задержаться. Верстаков сделал ещё одну затяжку, выпустил дым в сторону и, глядя куда-то вдаль, произнёс как бы между делом: — Вы уж не подумайте ничего дурного про меня. Насчёт этого сеанса. — Он виновато улыбнулся. — Не сам я придумал, понимаете? Начальство. И он многозначительно показал пальцем вверх. Элен поняла, что речь о высоком чине, о том кто над Рихтером. — А начальство, — продолжал Верстаков, выпуская дым, — требует одно: преступника достать, хоть со дна Фонтанки, хоть с того света. Лишь бы доложить было о чём. Все в отчаянии, сударыня. Все. И Петр Антонович тоже. — Понятно, — сухо сказала Элен, она передернула плечами от неприятного предчувствия. — Спасибо за откровенность. Всего доброго, — бросила она и отвернулась. Пролётка тряслась по булыжной мостовой, и Элен трясло вместе с ней — не столько от дороги, сколько от мыслей, которые лезли в голову одна за другой. Николай Ланской. Человек, который поручился за неё перед полицией, даже не будучи представленным официально. Зачем? Разум, холодный и циничный, включился сразу. Он шептал привычное, почти издевательское: «Не обманывай себя, милая. Не может этот блестящий человек интересоваться какой-то вдовой-шарлатанкой. Ты — женщина с сомнительной репутацией, которая врёт клиентам про духов и носит платья, о которых кумушки сплетничают на каждом углу. У Ланского наверняка есть расчёт. Может, ему нужен твой «дар» для каких-то своих дел. А может, ему просто скучно, и он развлекается». Все эти мысли были разумны, правильны и до омерзения логичны. Но был и другой внутренний голос, глупый. Романтичный. Тот самый, который Элен презирала в себе и гнала прочь при каждой возможности. Который не раз её подводил в прошлом, но который, несмотря ни на что, отказывался умирать окончательно. И этот голос шептал совсем иное: «А что, если ему правда нравишься ты? Не твои способности, не твоя репутация, не таинственная связь с убийствами. А ты сама. Такая, какая есть. Со своим острым языком, с иронией, под которой прячешь испуганную девчонку. Со своими платьями, о которых сплетничают, — потому что тебе идёт быть красивой. С этим твоим упрямством, с этой странной честностью среди всеобщего вранья. Может, он просто… смотрит на тебя иначе? Может, он увидел то, чего не видят другие? И ему не нужен медиум. Ему нужна женщина. Ты. Просто ты». И вопреки логике, вопреки прошлому, вопреки всему, чему учила её жизнь, Элен поняла, что хочет верить именно второму голосу. Просто потому, что ей очень хотелось, чтобы в этой истории, полной лжи, крови и князей тьмы, нашлось место для чего-то настоящего.