Три взгляда во тьму

Элен не смыкала глаз всю ночь. Только под утро, когда силы окончательно иссякли, пришел наконец сон — вернее, даже не сон, а тяжелое, липкое забытье, в которое проваливаешься, когда организм уже не в силах сопротивляться. Утром, едва открыв глаза, Элен выбежала в гостиную и схватила газету, оставленную Катериной. Она развернула газету в своей комнате. Свежая краска пахла едко, тревожно. Элен быстро пробежала взглядом по первым полосам — политика, иностранные новости, сплетни о высокопоставленных особах — и наконец нашла то, что искала: маленькую заметку в углу страницы. Без заглавных букв, без кричащих заголовков, скромную, будто речь шла о чем-то постыдном, о чем не принято говорить вслух. «Ночью на Обводном канале было обнаружено тело молодого человека. По предварительным данным, убитый — студент, сын потомственного дворянина, коллежского советника. Причина смерти — множественные ножевые ранения…» Элен закрыла глаза. Трудно передать, что она чувствовала в этот момент — в голове была пустота, которую заполнял лишь глухой, нарастающий шум. Затем, повинуясь какому-то странному наитию, Элен развернула газету на той странице, где печаталась криминальная сводка. Колонка происшествий выглядела внушительно. «Господи, сколько же их, — с тоскливым омерзением думала Элен. — Сколько всего происходит каждый день. Кражи, разбои, убийства. Насилие, жестокость, смерть. И все это — обычный петербургский день». Однако в своих видениях Элен видела не все преступления подряд, а лишь определенные. Мысли путались, наскакивали друг на друга. Но одно упрямое, холодное умозаключение пробивалось сквозь панику все отчетливее: оба преступления из ее видений — одного почерка. Они совершены одной рукой. Нет, не рукой. Не человеком. По крайней мере, не в здравом уме. Элен вдруг поймала себя на том, что думает о преступнике как о маньяке, который орудует непременно в полнолуние, и по какой-то причине она, Элен, все это видит. Доказательств, что именно так все и обстояло, — никаких. Но Элен нужно было хоть за что-то зацепиться, хоть за какую-то нить, чтобы не сойти с ума посреди этого чудовищного, равнодушного города. И она ухватилась за эту мысль — о полнолунии, о почерке, о связи — как утопающий хватается за обломок мачты. Истина это или самообман — пока неважно. От чего-то надо было отталкиваться. «Что теперь делать?» — спрашивала она себя. Во-первых, ничего не рассказывать полиции, ни про какие видения — все равно не поверят. Но имелось и другое, куда более скверное обстоятельство: жертвой оказался не какой-нибудь безымянный пропойца, а сын коллежского советника, потомственного дворянина. Это с убитыми бедняками петербургский сыск работал спустя рукава — лениво, с зевотой и мыслями о предстоящем обеде. Опросили двух свидетелей, составили протокол, вздохнули — и закрыли дело по спасительной формуле: «сам напился, сам упал, сам зарезался». Кому есть дело до безымянного тела из трущоб? А тут — сын советника. Тут будут копать. Но «копать» в полицейско-чиновничьем смысле означало вовсе не поиск правды, а поиск удобного решения. Такого, чтоб красиво отчитаться начальству: вот виновный, дело раскрыто, все довольны. И горе тому бедолаге без денег на адвоката, который случайно попадется под руку. А если у настоящего убийцы есть деньги и связи? Тогда он становится «неудобным» подозреваемым, и бог знает к чему это все приведет. Во-вторых, нужно было жить как ни в чем не бывало — то есть притворяться, улыбаться, пить чай и делать вид, что ничего не изменилось. Легко сказать, но трудно сделать. Однако Элен умела лгать — этому ее научили долги, муж-игрок и сама жизнь, которая никогда не дает уроков даром. И сейчас этот навык был нужен как никогда. Элен уже просматривала пригласительные карточки, которые в беспорядке валялись на столе. Послезавтра — вечер у Жюли. «Что ж, — подумала Элен, — это именно то, что требуется».

***

Наступил день, когда нужно было ехать к Жюли. Элен придирчиво перебирала наряды. Синее? Слишком скромно. Серое? Слишком траурно — а она и так уже не первый год волочила за собой этот траур, как ржавую цепь. Ей захотелось хоть ненадолго забыться, хоть несколько часов побыть не тенью, а женщиной. Рука сама потянулась к платью, что сиротливо висело в дальнем углу, — темно-вишневому, с дерзким, почти вызывающим декольте. Элен никогда его не надевала. Она купила его год назад — в один из тех отчаянных, безнадежных дней, когда ей показалось, что жизнь все-таки может повернуться к ней лицом. Не повернулась. И платье осталось висеть, терпеливо дожидаясь своего звездного часа. Элен надела платье, медленно повернулась перед зеркалом. Плотная ткань облегала фигуру, как вторая кожа, декольте открывало то, что следовало бы прятать. На бал в таком, разумеется, не пойдешь — сочтут последней развратницей, а матроны дружно попадают в обморок, прикрываясь веерами. Но на вечер к Жюли — в самый раз. Потому что вечера у Жюли давно перестали походить на чопорные столичные рауты. Там царила особенная, чуть развязная атмосфера — тонкая пошлость, ловко замаскированная под светскую непринужденность, под дружеское «мы же старые знакомые, чего нам жеманничать». В дверях возникла Катерина. Она не вошла — именно возникла, бесшумно, как привидение. — И куда это мы собрались? — спросила Катерина. В ее голосе звучала интонация: «Я вижу, что ты затеваешь что-то не то». — К Жюли, — ответила Элен, поправляя шаль. Катерина выдохнула, будто только что с ее плеч свалилась пудовая гиря. — Слава богу, — сказала она. — А я уж думала… — Что думала? — Элен закалывала брошь, не глядя на нее. — Да так, — Катерина махнула рукой. — Глупости всякие. Думала, может, к Ланскому собралась. Нынче, знаешь, только о нем и судачат. — С чего ты взяла про Ланского? — спросила Элен ровно, не глядя на Катерину. — Мы едва знакомы. — Ох, милая. Знакомы не знакомы, а языки уже чешутся. — Катерина прошла в комнату, опустилась на стул и приготовилась, видимо, к долгому разговору. Ей, в сущности, делать было нечего — целыми днями она бродила по Гостиному двору и пассажу, трепалась с кумушками у модисток, выуживая слухи со всего Петербурга, а потом приносила их к Элен, как кошка приносит дохлых мышей. — Я в лавке у Елисеева слышала, как две дамы перешептывались. «Видели, — говорят, — как Червинская на балу на Ланского засматривалась? Вдова, а все туда же». Прости, Элен, но люди злы. А ты у нас на виду. Элен промолчала. Пальцы ее машинально возились с брошью, но мысли были уже далеко. — И потом, — продолжила Катерина, понижая голос и подаваясь вперед, — Николай Ланской ужасный человек. Ты знаешь, что о нем говорят? — Что именно? — спросила Элен. Она прекрасно знала, что сейчас последует: самые липкие, самые грязные слухи, от которых у благовоспитанных барышень должны гореть уши. Но Элен было интересно. — В Париже Николай Ланской, говорят, таким разгулом занимался, что у приличных людей волосы дыбом вставали, — проговорила Катерина. — И не просто разгул, а… — она запнулась, подыскивая слова, — одним словом, постоянно его видели — то с актрисами, то с… ну, сама знаешь с кем. Несчастная его невеста. Представь: у тебя есть жених, а он шатается по театральным задворкам, волочится за каждой юбкой, а потом приходит к тебе с улыбкой, будто так и надо. Бедная девушка не выдержала такого позора, но последней каплей стало другое… — Боже мой, Катя… — вздохнула Элен. Но Катерина уже вошла во вкус. Глаза ее заблестели, щеки порозовели. — Был там один случай… с Викториной де Монсо. Ты, может, не слыхала, а в Париже она считалась первой красавицей: портреты с нее писали, поэты сонеты посвящали. И вот Ланской долго за ней ухаживал, добивался, не стеснялся, что у него невеста была, а у Викторины — муж. А потом, в один прекрасный день, приходит муж Викторины домой. Возвращается, значит, с охоты, раньше времени. А там… прости Господи, его дорогая Викторина, Ланской и сестра его, Лизавета. Все втроем. Это ж какой срам, Элен! Это ж страшнее всякого разврата! Чтобы брат с сестрой… и женщина с женщиной… — Катя, ради бога, прекрати, — засмеялась Элен. — Ты сама-то веришь в эту чушь? Вот скажи: кто все это видел? Муж, что ли, застукал любовников и пошел по Парижу рассказывать направо и налево? Или, может быть, слуги за дверью подслушивали? Может случайный прохожий увидел в окно? Ха-ха. Катерина обиженно поджала губы. — Люди говорят… — Люди говорят много чего, — отрезала Элен, все еще улыбаясь. — Если такой казус и случился — а я очень в этом сомневаюсь, — то о нем не стали бы трубить на всех углах. Такие вещи замалчивают. — Тогда объясни мне вот что, — произнесла Катерина с неожиданной твердостью. — Если все это бред и чушь, почему Лизавету сразу после той истории из Парижа увезли? Срочно, в ту же неделю? И выдали замуж — за князя Салтыкова. А он, между прочим, давно уже не первой свежести. Разве это хорошая партия для графской дочки? Так, для приличия. Чтобы барышню пристроить, пока слухи не разошлись еще шире. — И что с того? — пожала плечами Элен. — Бывает, выдают и за таких. — А то, — Катерина наступала, чувствуя слабину, — с тех пор Лизавета почти не показывается в свете. Сидит в своей мызе под Петергофом, как мышь в норе. Гостей не принимает, на балы почти не ездит. Стыдится, видать. И тут Элен вдруг отчетливо вспомнила недавний бал, где появлялась Лизавета Салтыкова — высокая, худая, почти прозрачная, словно ее тело иссушил какой-то внутренний огонь. Она весь вечер простояла рядом с отцом, не танцевала, ни с кем не говорила и смотрела куда-то в пустоту. — Вижу я, вижу, — между тем говорила Катерина, торжествуя. — Молчишь, Элен? Нечего тебе сказать? — Есть что сказать. — Элен наконец закончила с брошью, поправила шаль и повернулась к Катерине лицом — спокойная, чуть насмешливая, непроницаемая. — Сплетни еще ничего не значат. И ты прекрасно понимаешь, Катя, что за каждой грязной историей стоят либо скучающие бездельницы, которым нечем заняться, кроме как чужие имена полоскать, либо те, кому это выгодно.

***

Вечер у Жюли затянулся неприлично долго. Элен возвращалась домой только в одиннадцатом часу утра, когда честные люди уже давно успели выпить утренний кофе и разъехаться по делам. Начиналось все как обычно: шампанское, сплетни, смех слишком громкий для полуночи. Потом принесли карты. Играли в вист, потом в штосс, потом во что-то еще, правила которого Элен уже не запомнила. Жюли проигрывала с видом оскорбленного величия, будто не она сама делала одну безрассудную ставку за другой, а какой-то тайный недоброжелатель наслал на нее порчу. Потом, впрочем, выигрывала — и тут же снова проигрывала. Гости разъехались около трех или около четырех. Элен давно потеряла счет времени — оно словно растаяло, растворилось в дыму и пустых хрустальных бокалах. А потом Элен оказалась в комнате у Сандро. Ничего романтического — это было бы еще пошлее. Сандро был внимателен, нежен и абсолютно безразличен. Элен платила ему той же монетой: лаской, за которой не стояло ничего, кроме привычки и, возможно, легкой скуки. Идеальная петербургская связь — никаких чувств, зато полное взаимопонимание и никто не требует завтракать вместе. Итак, Элен возвращалась домой. Она поднялась на третий этаж, уже предвкушая горячий чай и возможность наконец снять корсет, как вдруг заметила, что входная дверь в квартиру приоткрыта. — Катерина, — пробормотала Элен с досадой, толкая дверь. — Ну вечно ты забываешь… Она вошла в прихожую — и замерла. Из гостиной доносились голоса. Один — Катерины, напряженный, чуть виноватый. Второй — мужской, сухой, с той казенной интонацией, которую Элен научилась распознавать мгновенно. Полиция. Ну кто ж еще. — …в тот день она была на вечере у графа Строганова, — говорила Катерина, — пришла поздно и легла спать. — Благодарю вас, Екатерина Сергеевна, — ответил мужской голос. — Если случится нечто странное, прошу немедленно сообщать мне. Элен шагнула в гостиную. За столом сидел Рихтер, собственной персоной. И выглядел он, надо сказать, неважно, словно он не спал не то что эту ночь, но и предыдущую тоже. Однако одежда и галстук сидели безупречно. Наверное, этот человек скорее умер бы, чем явился на службу в неподобающем виде. — Доброе утро, Елена Романовна, — произнес Рихтер, поднимаясь. Элен вдруг остро осознала, как она выглядит. Плечи, шея, ключицы, линия груди — все это предстало во всей неприличной красоте, безжалостно подсвеченное светом из окна. Взгляд Рихтера задержался на вырезе ее платья. Во взгляде этом читалось то самое выражение, которое Элен узнавала у мужчин мгновенно: «я уже раздел тебя мысленно, и мне понравилось». Но Элен сохраняла ледяное спокойствие. Она не покраснела, не запахнула шаль — потому что шаль осталась где-то у Жюли. — Петр Антонович, — произнесла Элен ровно, проходя к креслу и садясь так, чтобы складки платья хоть как-то прикрыли декольте. — Не ожидала вас увидеть. Или вы теперь навещаете всех свидетелей с такой любезностью? — Только особенных, — ответил Рихтер, демонстративно окидывая взглядом гостиную — эти все драконьи подсвечники, травы в рамках и зеркала. — Екатерина Сергеевна была так добра, что предложила чай. Я не стал отказываться. Катерина, сидевшая в углу с видом мученицы первых веков, виновато улыбнулась и тут же нашла предлог исчезнуть: — Я пойду, распоряжусь насчет самовара. Вы, наверное, голодны, Елена Романовна? Приготовить что-нибудь? — Не нужно, Катя, — ответила Элен. — Просто оставь нас. Катерина выскользнула, притворив дверь. В гостиной повисла тишина, нарушаемая только тиканьем напольных часов и мысленными проклятиями Элен в адрес всего петербургского сыска. — Елена Романовна, — произнес Рихтер, — простите за непрошеный визит, но дело не терпит отлагательств. Скажите, в последнее время с вами не происходило ничего странного? Элен хотела съязвить — про странных мужчин, которые приходят в одиннадцать утра и смотрят в вырез платья, но передумала. Рихтер был не из тех, кто оценит такое чувство юмора. У него, кажется, оно вообще отсутствовало. — В каком смысле — странного? — спросила она осторожно. — В прямом, — ответил Рихтер. — Вы же у нас медиум, вам ли не знать. — В его голосе проскользнула явная насмешка. — Нет, — сказала Элен твердо. — Ничего странного. Только обычные столичные чудеса: сплетни и сквозняки. И еще счета от портных. Вот это, знаете ли, самое необъяснимое явление. Рихтер не оценил шутки. Или сделал вид, что не оценил. — Что вы делали пятнадцатого числа около полуночи? — спросил он. — Была на вечере у графини Строгановой, — ответила Элен. — Потом пришла домой и легла спать. Катерина может подтвердить. Если, конечно, вы верите показаниям подруг. Рихтер вздохнул и достал из внутреннего кармана нечто темное. Это была книга, очень старая. Кожаный переплет, потемневший до черноты, потрескался и местами облупился, обнажая бурую, похожую на запекшуюся кровь, основу. Края обгорели — словно книгу пытались сжечь, да не довели дело до конца. На обложке тускло поблескивал вытисненный символ. Элен не знала его значения: какие-то переплетенные линии, завитки, острые углы, складывающиеся в геометрически правильный, но пугающий узор. — Вы знаете, что это? — спросил Рихтер. — Видели это раньше? — Нет, — Элен покачала головой, чувствуя, как пересохло в горле. — Никогда. Но это… это похоже на старинный магический фолиант. Для черной магии. — Она запнулась на последних словах, потому что произносить их вслух оказалось страшнее, чем думать. Рихтер открыл книгу на странице с закладкой — узкой полоской пергамента, пожелтевшей от времени. И подвинул фолиант ближе к Элен. Она наклонилась, вглядываясь в страницы. Мелкий, бисерный почерк, буквы были выведены с удивительной тщательностью — словно писавший вкладывал в каждую линию частицу души. Взгляд выхватил имя, написанное на полях: «Аглая» Элен взяла книгу. Кожа переплета оказалась ледяной на ощупь — будто ее только что достали из погреба. Страницы зашуршали сухо, мертво, как осенние листья под ногами. Она перевернула несколько страниц. Латынь. Кое-где на полях виднелись пометки, и снова имя: «Аглая». Элен захлопнула книгу. Звук получился глухой, тяжелый, будто ударили крышкой гроба. — Это имя моей матери, — произнесла Элен. Голос прозвучал ровно, хотя внутри все дрожало. «Спокойно, — сказала она себе. — Возможно, это совпадение. Просто очень плохое совпадение». Рихтер не шелохнулся. Ни один мускул не дрогнул на лице — только ресницы чуть опустились, прикрывая вспышку понимания. — Ваша мать, — повторил он. Не вопрос — констатация. — Аглая Мещерякова. Я слышал это имя. Лет пятнадцать назад. Ее называли сильным медиумом. — Она умерла, — отрезала Элен, и в ее голосе прозвучала сталь, выкованная годами боли и обид. — Давно. Петр Антонович, почему вы решили, что Аглая Мещерякова как-то связана с этой книгой? — Есть основания так думать, — ответил Рихтер. — И разумеется, вы мне их не раскроете? — Разумеется. Но, поверьте, Елена Романовна, я не склонен к поспешным выводам. Если я здесь и задаю вам эти вопросы, значит, у меня есть на то причины. Рихтер откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Взгляд его снова скользнул по гостиной — по черному сукну с пентаграммой, по драконьим подсвечникам, по засушенным травам. На лице его застыло выражение, которое Элен определила бы как «вежливое отвращение». — Теперь, Елена Романовна, позвольте объяснить, откуда у меня эта книга и почему я сегодня у вас. — произнес Рихтер. — Месяц назад компания молодых людей собралась на квартире в доходном доме на Садовой. Четверо студентов первого курса и одна девица. Они устроили спиритический сеанс. Вызывали, — он вдруг запнулся и чуть скривил губы, — князя тьмы. — Князя тьмы? — выдохнула Элен. — Именно. Настоящий шабаш, понимаете ли, в центре Петербурга. С кругом, с черными свечами, с магической книгой. С этой книгой. — И что же случилось дальше? — спросила Элен, хотя боялась услышать ответ. — Алексей Тушин, один из тех четверых студентов, в ночь после сеанса отправился на Обводный канал. И был найден убитым. С вырезанными глазами. Вы помните это дело. Элен кивнула, чувствуя, как холодеют пальцы. — И вот, несколько дней назад, — Рихтер понизил голос, — практически на том же месте нашли второго убитого. Тоже без глаз. Он был тоже из тех, кто вызывал этого князя тьмы. — Какой ужас, — прошептала Элен. — Но я ничего об этот не знаю... — Лучше расскажите о своей матери, Елена Романовна, — попросил Рихтер. Элен перевела дыхание. Говорить о матери она не любила. Нет, не так. Она ненавидела это делать. Воспоминания никогда не приносили ничего, кроме глухой, ноющей боли, которую Элен так долго и старательно закапывала в себе. Слишком много всего было намешано: детская любовь, растоптанная годами равнодушия, обида, которая не утихала. И еще — жгучий стыд. Стыд за репутацию матери. За ее беспутную жизнь, где были лишь светские приемы, салоны, любовники, но не было места дочери. Аглая была красива, умна и очень любила быть в центре внимания. Любой ценой. И более глубокий стыд Элен испытывала от того, что сама пошла по той же дорожке, пусть и с меньшим размахом. А еще перед внутренним взором Элен встало самое мерзкое, самое липкое из всего, что она знала о матери. Та история, которую бабушка перед смертью наконец рассказала, уже не таясь. У Аглаи был внебрачный ребенок. Несчастный мальчик, которого она родила тайком и сдала на воспитание какому-то старику, отставному военному. А незадолго до собственной смерти Аглая все-таки забрала ребенка в свой петербургский дом. Видимо, совесть проснулась. Или что там у нее было вместо совести. Элен почти не удивилась тогда. Это было настолько в духе матери — родить тайно, избавиться от младенца, как от ненужной вещи, и продолжать жить своей прекрасной столичной жизнью, словно ничего не случилось. Элен даже испытала нечто вроде мрачного удовлетворения: «Вот видишь. Я была не единственной, кого ты бросила». — Мое детство прошло в Москве, у бабушки и дедушки, — начала Элен ровно. — Они были люди достойные. Я ходила в гимназию, читала книги, играла на фортепиано. Самое обычное воспитание. А мать… мать жила здесь, в Петербурге. Она приезжала редко. Привезет подарки, поцелует, расспросит о пустяках — и снова исчезала на полгода. А потом и вовсе перестала приезжать, только письма, и те редко. — И вы никогда не интересовались ее жизнью? — спросил Рихтер. — А зачем? — Элен усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Она жила в свое удовольствие. — А отец? — Бросил нас, когда я была маленькой. Уехал в свое смоленское поместье. Кажется, не выдержал характера матери, или ее образа жизни. Не знаю. Я не помню его. — Вы не знали, чем ваша мать занималась в Петербурге? Ее интересы, увлечения, круг знакомых? — Я ничего не помню, — сказала Элен. — Я была ребенком. Аглая почти не появлялась в моей жизни. А когда она умерла, бабушка и дедушка сделали все, чтобы я забыла о ней. — И ни одной вещи вашей матери у вас не сохранилось? — продолжил Рихтер. — Ни писем, ни записных книжек, ни… — он бросил многозначительный взгляд на книгу, — ничего похожего? — Нет, — Элен покачала головой. — После смерти матери бабушка съездила в петербургскую квартиру Аглаи. Все, что там было, велела упаковать и привезти в Москву. А потом она все сожгла. Письма, книги, безделушки. Даже мебель, кажется, велела раздать или выбросить. — И вы позволили это сделать? — Рихтер прищурился. — А что мне оставалось? Мне было лет шестнадцать, как я могла спорить с бабушкой? Она была женщиной решительной. И если честно, Элен не хотелось хранить память о матери, которая выбрала столичную грязь вместо дочери. Рихтер помолчал несколько секунд, потом спросил тише и жестче: — Вы уверены, что рассказали мне все? Элен встретила его взгляд. — Абсолютно уверена. Я ничего не знаю об этой книге. И ничего не знаю о том, чем занималась моя мать в Петербурге. Она солгала. Про ребенка, которого Аглая родила и сдала чужому человеку, и про то, что перед смертью она вдруг забрала его к себе. — Очень жаль, — произнес Рихтер сухо. — Признаться, я надеялся, что вы сможете пролить свет на эту историю. Но если вы действительно ничего не знаете… — Я ничего не знаю, — твердо повторила Элен. — Тогда, — Рихтер взял книгу со стола и спрятал ее во внутренний карман сюртука, — послезавтра жду вас в участке, нужно уладить кое-какие формальности. После того как за Рихтером закрылась дверь, Элен осталась одна. Ее одолевали самые мрачные мысли. Что все это означало? Студенты-спиритисты вызвали какого-то князя, и вскоре двое из них оказались убиты одним и тем же чудовищным способом. И видения... Элен по какой-то причине видела момент убийства. И женская фигура из того же видения. А ещё была книга. Старая, страшная книга с именем Аглая. «Маменька, — мысленно обратилась Элен к покойной, — что же вы такого натворили? И главное, как мне теперь из этого выпутаться?».