Волчонок из тумана

— Эм… Прости, что? — Пожалуйста, скажи что мне послышалось. Пожалуйста. Умоляю.  — Вы мне нравитесь. Давайте встречаться, сенсей. Чтоб тебя.  — … Мне бесконечно лестно твое предложение… — Мальчик поднял на меня светящиеся глаза. — Однако вынуждена отказать. Фонарики потухли.  — Почему?  — Начиная с того, что мы с тобой не знакомы, и заканчивая тем, что я, как бы, сенсей? — Исчезни, сарказм. Тебе тут в любви признаются, Иза, а ты ерничаешь. Нехорошо. — Прости, но я не хочу сейчас отношений. Высшие силы, пожалуйста, сделайте так, чтобы у этой сцены не было зрителей.  — Вас смущает то, что я ученик? Вы же не ведете у нас, и к тому же мы ровесники. Он сделал пару шагов на сближение. Я подавила в себе трусливое желание сбежать.  — Да, это меня смущает. Учительская этика все же не просто так существует. Так что прости, но нет. Я желаю тебе найти более удачную цель твоих романтических интересов. — Я сочувственно ему улыбнулась. А теперь валим, валим, валим…  — Это было жестко с вашей стороны… — Изами-сенсей преувеличенно внимательно разглядывала план занятий на завтра. Я вздрогнула. Со стола напротив на нас покосилась Акари-сенсей.  — Вы ничего не видели. — Еще одно слово и я сотру им память. И неважно, какие потом будут последствия.  — Не видели. — Они понимающе на меня посмотрели. Походу, тоже с этим сталкивались. Чтоб тебя ежики пинали, неизвестный поклонник. Может, стоит поменьше проклинать? Если не ежики, то один конкретный соловей парня точно попинал. Мне было почти приятно, но пользы не принесло. Через три дня о произошедшем не знал разве что фикус в директорском кабинете и то, сомневаюсь. Шепотки не смолкали, а взгляды, несколько утихшие за два месяца работы, стали сверлить с новой силой. Особенно в просвещении народа старался Незу-сенсей. Как он пел! Как растекался мыслию по древу! В его интерпретации неловкое признание по деревцем стало сильно смахивать на оргию в особо извращенной форме. Вся ситуация медленно, но верно выводила из себя. Мне понравилось преподавать. Правда. Было весело и как-то волнующе делиться своим самым сокровенным, пытаться привить детям любовь к искусству, дать способ самовыражения. Но мараться о такие сплетни не хотелось. Оно того не стоит.  — Что мне делать, пап? Я не смогу долго это терпеть. Какое им дело вообще? Последняя версия гласит, будто это я к нему с поцелуями полезла, по дороге срывая с себя одежду. На том конце провода повисла тишина. Только шуршание каких-то бумаг и лёгкий скрип кресла, будто отец откинулся назад, привычно потирая в задумчивости двумя пальцами подбородок. Семейный жест.  — Знаешь… Хм… это довольно кстати. — Я открыла рот. — Не то, что про тебя такие слухи ходят — это плохо, глупо, и не стоит твоего внимания и сил. Я про другое: ваша шайка-лейка мне скоро понадобится в полном составе. С дедом я поговорю. Обыграете красиво. Собирай манатки, жду через неделю. На душе стало как-то легко и паршиво одновременно. С одной стороны — работа есть работа. Не стоило всерьез рассчитывать, что такие своеобразные каникулы затянутся надолго. Не надо будет строить из себя неизвестно чего и кому-то что-то доказывать, раз за разом делая вид, что шепотки за спиной не задевают. А с другой… а с другой стороны ощущение, что я просто сбегаю. От всего: проблем, новых друзей, учеников… Я успела привыкнуть к этому месту, к такому странновато-притягательному образу жизни. Жалко бросать.  — Не расстраивайся, милая. Это же не навсегда. Вот окрепнет Лешка, будете снова гулять. А сейчас нужны те, кому я могу безоговорочно доверять. — Он звучал грустно и устало. С легкой извиняющейся ноткой. Ему идея вовлекать меня во всю эту мафиозную круговерть не нравится едва ли не больше чем мне самой.  — Все в порядке, пап. Просто… жалко немного вот так все бросать. Успела прижиться.  — Я знаю, родная… я знаю… Прости. Люблю тебя. На губах расползлась кривоватая улыбка.  — Я тоже тебя люблю. Береги себя.