Я нахожу себя в тебе

      Алкоголь, стоит сказать, штука вообще замечательная: помогает расслабиться, может даже подтолкнуть на верные мысли, когда в голове дефицит наблюдается. Особенно если алкоголь этот — дорогой виски родом из Берлина, доставленный в штаб для местных верхов. Такой алкоголь обладал особенностью сносить наповал уже с пары глотков, но ни Ягера, привыкшего к такому напитку, ни Колю, который и не такие прелести видал, удивить этим было невозможно: закалённые они, сильные, чего пугаться?       Правда, виски этот приносил какой-то другой эффект, особенный. Если не мог спутать язык — заплетал мысли, с каждым глотком превращая их в один большой странный комок; и липкий; липкий, потому что противный был, бессовестно пропускал в голову странные желания, каких возникать не должно. Особенно если ты — патриот, русский танкист, Николай Ивушкин, в конце концов. А желания эти просачивались уже после того, как внутри Николая оказался целый стакан, и ещё половина с ещё одной половиной. И он думал, этого было не так много. Этого действительно было немного, но он ещё не знал, какой магией обладает немецкий алкоголь. Ему хотелось чего-то от Клауса, но эти мысли, вообще, все мысли, которые хоть как-то его затрагивали, он подавлял поглубже в себя.       В кабинете без Анечки теперь даже как-то спокойней. Уже не приходится за кого-то беспокоиться, хотя наверняка сама Анечка сейчас переживает сильно и не спит, думая только о нём, о Коленьке. Если немцы не утащили её куда-то ещё, переводить, конечно.       Это случилось неожиданно.       Просто в какой-то момент Ягер стал каким-то другим; и Коля это заметил, стал смотреть на него больше, потому что блеск глаз, появившийся в глазах немца, не нравился ему.       Кажется, этот виски действовал на них обоих.       И они всё ещё не проронили ни единого слова. Это было странно.       Наверное, за пару недель молчаливых приказов и кивков они научились понимать друг друга без слов, и Ягер, как и Коля, неосознанно привыкли к чужому языку, на слух воспринимали его как что-то обыденное; вот только Ивушкин был убеждён в том, что когда-то заткнёт все немецкие глотки, чтобы лишить себя такого удовольствия. Как и других, которые от речи такой уже сжимались в комок, прощаясь с жизнью на несколько лет вперёд. Настолько они, твари, запугивают русский народ, убивают людей, наших убивают, спуская на них огромные вёдра ледяной воды; а потом выставляют на мороз в сорок градусов, что от боли спину ведёт так, что уже и говорить не можешь; и только тогда, когда у тебя нет шанса на жизнь, понимаешь, что Клаус также ужасен и мерзок, потому что он один из них.       Коля морщится от отвращения и залпом выпивает свой уже чудом заполненный стакан, а Ягер смотрит на то, как его пальцы слегка соскальзывают со стакана, когда прижимаются к стеклу. И только через пару секунд до него доходит, что у Коли вспотели ладони. — Ты плохо себя чувствуешь? — Клаус ещё приподнимается, руками опирается о край стола и невольно корпус обращает вперёд, уже готовый приблизиться к Николаю и как-то уложить ладонь на чужом теле, и ведь действительно это делает, хотя теперь, после пары стаканов, не понятно: то ли издевается, то ли в нём ещё осталось что-то живое, что сердцем привыкли называть.       Николай ощущает чужое дыхание и лёгкий запах виски, которым теперь пах его "добродушный сосед". Клаус расслабился очень; он уже трогает Николая за плечо, настолько близко придвигается, словно хочет поглотить и не оставить на танкисте кожи от своих пронизывающих глаз, едва ли влажных от принятого алкоголя, но по-прежнему наглых и смеющихся в лице своего тёзки.       И тот вдруг понимает, что ему нравится это. Никакого отвращения. Никакой ненависти. Вот оно, чувство, которое страшнее смерти. Чувство предательства. — Ненавижу... Как же я тебя ненавижу... Людей наших... Русских... В куски рабочего мяса превращаешь! Гнида... И я ещё, сука, согласился выпить с тобой.       Бамс! — Коля локтем бьет по лицу, прямо по шрамам, надеясь, что успеет выскочить из-под налегающих плеч Ягера, а тот теряется на долю секунды, потому что не ожидал, совершенно не ожидал, что именно сейчас всё, что так долго копилось в их головах, выйдет наружу и рассыпится в виде острейших осколков: он раскрывает глаза от удивления, и Коле так нравится это лицо, эта растерянная физиономия, что он готов был поклясться, что вот оно — счастье, дух превосходства.       Но одного не учёл Николай — Клаус выпил гораздо меньше, чем он.       Ягер, кстати, в долгу не остаётся: хорошенько ударяет под рёбра, — вот скотина, вдохнуть становиться невозможно, — и скалится, опрокидывая их обоих на пол с характеным грохотом.       Голова сразу загудела у Ивушкина. Ивушкин даже видит расплывчато. Не стоило ему пить, заливать свои чувства.       Зрение возвращается только тогда, когда его копошение пресекаются очередным ударом; это Ягер его ладони перехватил и приложил о пол, и теперь Коля не может двигаться, только выгнулся ещё, но вместо ответного удара мазнул коленом о Клауса, куда-то в низ ему, из-за чего последний невольно лишь ближе очутился. Коля мог посмеяться в любой другой ситуации, но сейчас он оказался беззащитен как перед немцем, так и перед двумя холодными глазами, которые отдавали блеском удовольствия, игры и желания, азарта. Потому что они были настолько близко, что Николай мог различить тёмные крапинки у зрачка. Настолько, что Николай чувствовал себя проигравшим этой гадине, которую душить надо было. Душить надо было ещё тогда, в Нефёдово.        И тут он понимает, насколько сильно они похожи. Одна задача — служить своей стране, через боль, через слёзы. Одно желание победить. Даже имя одно на двоих.       "я нахожу себя в тебе". — бегло подумал Ивушкин, скорее с удивлением, нежели злостью. Хотя былая ненависть — как он называл своё влечение к Ягеру (непременно, чтобы разгромить его!), — осталась на месте и он ощущал её лишь сильней с каждой секундой. — Николай... — в ухо летит пылающий шёпот, заставляя Николая чуть повернуть голову в сторону звука, и их щёки соприкасаются в этот момент. Сердце обрывается куда-то в пятки, когда он вдруг отчётливо ощущает своей гладкой щекой длинные шрамы на щеке Николауса, — Я снова поймал тебя.       Николай не понимает ни единого слова, но уже отрицает, мотает головой, а затем вдруг ощущает чужой язык на своей нижней губе и дёргается, но тонкие пальцы, которые оказались сильнее, чем он считал, давят на щеки, почти нежно, но так настойчиво, что его рот сам открывается, пропуская скользкий язык Ягера внутрь. И сталкивается с его собственным языком, который в считанные секунды оказывается втянут в этот мерзкий, до жути прекрасный неправильный водоворот.       Кровь немца размазывается по губам Николая, но соображая в догонку, он осознает, что это он сам губу Ягеру разбил, и тот, кажется, тоже тонет в этом, наверняка даже наслаждается. Почему-то он был в этом уверен. И это оказалось правдой. В очередной раз.       Ягер кусается, Коля тоже, они кусают друг друга, пуская новые кровавые капли, но Николай лишь подставляет шею острым зубам и прижимается ближе, отчасти отдавая себя в распоряжение того, кого так сильно ненавидит. Отчасти, потому что сам царапает кожу немца до полос, когда тот бегло стягивает с себя расстёгнутый китель и наклоняется, чтобы провести языком куда-то за ухом. И укусить. Опять.

Ещё, ещё, ещё. Это не должно прекращаться.

      Клаус наблюдает за ним. Следит, прикрыв глаза, за каждым вздохом, неосторожным движением бёдер, и опять чувствует себя победителем. Пусть он не смог разгромить Николая несколько лет назад; он, штандартенфюрер, получил из своего промаха самую сладкую конфетку во всём Берлине.       Один рывок умелых рук, и вот Коля остаётся совсем нагишом, но и Ягер не тянет: слишком сильно хотелось ему почувствовать Николая, ощутить его ближе и больше, свести с ума и может быть, сойти самому. Но не дать стереться той тяжёлой границе, которая их разделяет.       Ивушкин знает, что будет жалеть. Знает. Но когда Ягер налегает на него, ноги как-то сами собой обвиваются вокруг сильного торса, и это движение заводит Ягера, он ухмыляется и дёргает танкиста на себя, чтобы упереться своим напряжением прямо меж ягодиц. — Стой! Смазка, блять... Влага, — Ягера пихают в плечо, а тот смотрит, бегло соображает; но вместо напоминания усмехается, даже с какой-то издевкой, но Ивушкин стискивает его плечо до красных следов, и он не может не ответить, правда, Коля всё равно не поймёт не единого слова. Клаус понимает, он только делает по-другому: интонацию понижает, шепчет ласково, чтобы сыграть на спокойствии: — Всё будет в порядке.       А тот как раз чувствует то количество смазки, которое было у Ягера, и понимает, что этого почти достаточно. Но не успевает понять что-то ещё, потому что чувствует, как головка Клауса давит и проскальзывает внутрь. Коля сдавленный вздох выдаёт, почти стон, жмурится и отклоняет голову назад, пытаясь справиться с дискомфортом, пока губы немца исследуют его ключицы и плечи мягкими, почти нежными поцелуями. Словно извинения за укусы на и без того измученном теле.       Так он сам расслабляется, позволяет толкнуться чуть глубже, и именно с этой точки всё летит к чёрту.       Ягер прижимается к нему настолько близко, что Николаю не хватает воздуха, чтобы не сгореть в сию же секунду. Это нервы горели, сжигались под обманчиво-ласковыми ладонями. Он уже не чувствовал того, что это неправильно. Он не чувствовал холодного пола, который неприятно бил в лопатки. Только Ягера, похоть и удовольствие.       А потом Ягер задевает ту самую точку, и Ивушкин выгибается. По-настоящему выгибается, выдавая сдавленное "с-сука..." Ягеру самому двигаться становится тяжело, через такое же тяжёлое дыхание, потому что колени Коли с каждым толчком только сильнее стискивают его бока. А руки обвивают плечи, цепляются в спину: Коле хорошо, ему так хорошо не было бы даже с Аней, он в этом уверен. Потрясающе.       В какой-то момент Коля тянется к щеке Клауса зачем-то, но тот ловит чужие ладони и прижимает к полу, из-за чего костяшки неприятно сталкиваются с твёрдой поверхностью. И смотрит глаза в глаза, понимая, что им осталось недолго.       Николай дрожит, как больной дрожит, тело не может справиться с тем удовольствием, расслаблением, которое получает, потому воспринимает его как напряжение; но напряжение приятное, нарастающее.       Кульминация наступает неожиданно, но Клаус успевает выдохнуть имя танкиста перед тем, как втолкнётся максимально глубоко, чтобы заполнить Ивушкина до краёв. Тот кончает следом, пачкает себя, но это поправимо, не так страшно, когда в запасе остаётся ещё какое-то временя и Ягер, который был не настолько пьян, как он сам.       Голова наполняется такой приятной пустотой, почти удовольствием; сил хватает только на то, чтобы обессиленно опуститься спиной на пол и ощутить констрастирующую с телом прохладу. И отлипающее от кожи тело Ягера, улёгшееся рядом.       Несколько минут они просто лежат на полу, восстанавливая как сбитое дыхание, так и мысли, грозившие вновь наполнить уставшую голову. Хочется закурить, но трубка далеко, не к месту. Николай уже начинает дремать, как Ягер сам, — что удивительно, — тянется к нему, к уху, чтобы сказать: — Спасибо тебе, Николай...       Но Коля уже его не слышит, проваливаясь в крепкий, долгожданный сон. Что-то подсказывало, что сегодня он отоспится за все дни своей тяжелой работы, и уж тогда, со свежей головой, вернётся к ребятам. Всё также ненавидя, презирая, и всячески убегая от одного особенно мерзкого немца — штандартенфюрера Клауса Ягера.