BlackPink

— Сакура, нам нужно домой, у тебя завтра тест, а ты еще даже не готовилась. Йоширо расстроится, если ты не получишь хорошую оценку, помнишь? Нас папа дома ждет. — Мама, ты не видишь, Йоширо не хочет, чтобы мы уходили! Ему одному здесь скучно. И страшно, мама… Я никуда не пойду. Без Йоширо я никуда не пойду, мама. Мебуки вздыхает и ничего не отвечает. Накинутый белый халат едва спадает с ее острых плеч. Мебуки этого совсем не замечает. Она снова и снова переводит выцветший взгляд то на одного, то на другого своего ребенка. Прошло уже два года, а Мебуки все еще не верит, что это произошло именно с ее семьей. Именно с ее Йоширо. Ее мальчик все не приходил в себя, она едва могла его узнать. Нет-нет-нет, это не ее сын уже два года лежит бездвижным телом на больничной койке. Нет-нет-нет, ее сын обязательно встанет, выкарабкается. Ее Йоширо сильный, у ее Йоширо вся жизнь должна быть впереди. Должна была быть. Сейчас же и его, и жизнь в самой семье Харуно будто застыла. Семье Харуно никто не мог помочь. Все врачи качали головой: благодаря десяткам сложнейших операций тело Йоширо Харуно почти восстановилось. Чего не скажешь о его рассудке. Техника отступника из клана Учиха оказала слишком сильное воздействие на мозг — Йоширо Харуно все еще не мог прийти в себя. И вряд ли когда-нибудь придет — уверяли на перебой врачи. — Ты, что, собираешься здесь ночевать? — с усталой строгостью пытается поддеть Мебуки заупрямившуюся дочь, но Сакура едва ли на это реагирует. В последнее время она совсем отбилась от рук, совсем закрылась. Сакура почти не бывала дома: пропадала либо в больнице, либо в Академии. Либо вообще уходила в лес, как она говорила, на дополнительные тренировки. Мебуки это все совсем не нравилось. Мебуки чувствовала, что теряет дочь. Теряет так же, как уже потеряла Йоширо. Больно. Мебуки совсем не знала, что ей делать. Мебуки совсем не знала, как помочь своим детям. — Йоширо будет рад, если я останусь, — Сакура между тем садится обратно на стул, смахивает выбившуюся прядь со лба, поджимает губы. Не проходит и минуты, как она достает потрепанную увесистую книгу из своей сумки и аккуратно проводит рукой по твердой обложке. «История мира шиноби». Йоширо очень любил эту книгу. Йоширо очень любил читать ее Сакуре, когда та еще была маленькой-маленькой. Сейчас черед Сакуры рассказывать Йоширо «страшные сказки» — напоминать о себе каждый день. Верить, что рано или поздно ее любимый старший брат наконец придет в себя — вспомнит, все вспомнит. А ту жуткую ночь забудет как страшный сон. Вся их безутешная семья забудет. Сакура верила. — Хорошо, оставайся, — внезапно в напускном пустом тоне заявляет Мебуки и разворачивается в сторону двери. Даже не кидает укоризненного взгляда на Сакуру. — Я буду только рада, если из-за проваленных тестов ты наконец вылетишь из Академии. Нам с отцом будет спокойнее. И Йоширо тоже. Сакура резко захлопывает книгу. Не поворачивает головы в сторону матери — лишь стыдливо кидает короткий взгляд на брата, что каждый раз во время их приходов смотрел в одну точку. Смотрел пустым взглядом мертвеца. Когда Сакура в первый раз увидела здесь Йоширо, она испугалась: забинтованное бездвижное тело с померкшими зелеными глазами — это не могло быть ее братом. До первой встречи с тем, что осталось от Йоширо, Сакура думала, что она сильная, она сможет справиться, она сможет поддержать братика. Сакура помнит, она едва удержалась на ногах, стоило ей переступить порог палаты. Это не он!.. Не он. Не он… Мебуки тогда долго винила себя: девятилетняя девочка не должна была видеть своего брата в таком состоянии. Или должна?.. Нет, Сакура должна была знать правду. Сакура должна была увидеть то, во что рано или поздно могла превратиться и она сама. Сакура ведь все еще горела мечтой стать выдающейся куноичи — ровней своему любимому старшему братику. Сакура должна была как можно скорее окунуться в жестокую реальность — увидеть, что эта самая реальность сделала с ее любимым старшим братиком. Сакура должна была одуматься. Мебуки и здесь как родитель просчиталась. Проплакав несколько визитов над постелью Йоширо, Сакура, удивив родителей, удивив саму себя, все же смогла взять себя в руки — вспомнить о занятиях, вспомнить об Академии. Слушать мать и отца она совершенно не хотела. Сакура не могла бросить школу шиноби — Сакура не могла бросить брата. Сакуре хотелось стать сильнее, Сакуре хотелось отомстить. Ее брат был самым лучшим, самым добрым, самым-самым. Он никому и никогда не причинил вреда. Так за что, почему он сейчас лежит здесь, разбитый и прикованный к больничной койке? Ужасная страшная жестокая несправедливость. Которой не было прощения. Сакура из-под земли достанет этого Итачи Учиха, когда станет сильнее. Сейчас она не смела бросить Академию, что бы ни кричала мама, как бы ни уговаривал отец. «Я стану ирьенином, мам. Я стану лучшим ирьенином в Конохе, нет, стану лучшей в мире! Я обязательно вылечу Йоширо, он поправится. Обязательно поправится. А потом мы вместе будем ходить на миссии, вместе будем друг друга защищать. Все будет хорошо, мам». Наивный ребенок. В Сакуре видели лишь наивного ребенка. Мебуки боялась, переживала за дочь. Два года для их семьи превратились в настоящий ад. Бессознательный травмированный сын и неуправляемая дочь — Мебуки и Кизаши разрывались между ними. «Мам, ты, что, не хочешь, чтобы Йоширо поправился, да? Чего ты за меня боишься? Йоширо пытались убить не потому, что он шиноби, а потому… Потому что этот Итачи просто вот так захотел, вот почему». Сакура, наивный ребенок, была права. Была права, что Йоширо пострадал не на миссии, не от куная вражеского шиноби. Йоширо пострадал от рук близкого друга. Йоширо оказался на грани смерти совсем не на опасной миссии — дома. И это было страшнее всего принимать и признавать — что Мебуки, что Кизаши, что Сакуре. Коноха еще долго не могла принять ту страшную резню в квартале Учиха с двумя единственными выжившими. Эта трагедия слишком уж глубоко засела в умах многих жителей. Мутное дело. Кто бы мог подумать, что гениальный подросток из клана, член АНБУ, вдруг в одну ночь помутится рассудком и решит изничтожить весь свой род — почти на корню. Немыслимо. Об этой мрачной истории даже спустя полгода, год люди продолжали только шептаться. И то лишь при закрытых наглухо дверях-окнах. Мебуки не в первый и не в десятый раз обивала порог резиденции Хокаге в надежде получить хоть какие-то ответы: что же произошло тогда ночью с ее сыном, когда поймают Итачи Учиха — и каждый раз она возвращалась ни с чем. У четы Харуно опускались руки. В Конохе они никто — обычные гражданские, а их пострадавший без вины сын — всего лишь рядовым шиноби. С их семьей точно никто не будет считаться. Об этом догадывается даже не по годам смышленая Сакура. — Я подожду тебя на улице, мне что-то нехорошо, — тихо проговаривает Мебуки, подходя к двери. — Не забудь попрощаться с братом. — Не надо, мам, — бесцветным голосом бросает Сакура, не оборачиваясь. — Не надо ждать меня. Я еще хотела к Ино зайти. Мы давно с ней не гуляли вместе. Я приду к ужину. Обещаю. — Хорошо, — посеревшее лицо Мебуки на мгновение светлеет: ее дочь редко вспоминает об Ино, словно они и вовсе никогда не были друзьями. Мебуки рада, что хотя бы изредка Сакура как и прежде начинала тянуться к своей первой и единственной подруге. Ей это нужно. Нужно даже больше, чем безмолвные разговоры с братом. Как только мама выходит из палаты, Сакура засекает на настенных часах пятнадцать минут — обычно столько нужно было ее матери времени, чтобы успеть дойти до ворот госпиталя. Сакура в нетерпении поджимает губы. Снова смотрит на брата. Улыбается — не сдерживается. — Подожди, он скоро придет, — с неизвестно откуда взявшимся воодушевлением протягивает Сакура, уже и не вспоминая об отложенной книге. — Вот, осталось тринадцать минут уже. Быстро, правда? Ты, наверное, тоже соскучился по нему. Подожди-подожди, совсем немного осталось. Он никогда не опаздывает, ты же знаешь. Следующие тринадцать минут брат с сестрой сидят в гнетущей тишине. Лишь на последней минуте за окном мелькает знакомая тень. Сакура была права в своих заверениях брату. Саске-кун никогда не опаздывает. Особенно к Йоширо. Особенно, когда время встречи ему назначает именно Сакура. Сакура открывает окно, чтобы впустить Саске-куна и тут же закрывает — Йоширо никогда не любил сквозняки, его частенько из-за них продувало. Саске, спрыгивая с подоконника, дарит Сакуре легкий кивок в знак приветствия и тут же подходит к больничной койке. Снова застывает, всматривается в безжизненные посеревшие черты. Снова до побеления костяшек сжимает кулаки. — Опять… лежит, — бездумно бросает Саске и поджимает губы. В голове снова проносятся вопросы, которые он снова не решается задать — бесполезно, бессмысленно. Страшно. Да и какая разница: Йоширо Харуно уже никогда не встанет и никогда ему не ответит — на это ему нужно как минимум чудо. А весь свой лимит на чудеса Йоширо истратил еще тогда — в ту роковую ночь, когда ему «посчастливилось» по прихоти лучшего друга выбраться из квартала Учиха живым. На носилках, без сознания с телом в кашу, но живым. — Саске-кун, не надо. Йоши устал. Я за сегодня ему прочитала целых пять глав. Вчера — четыре. Знаешь, у меня после двух-то уже голова пухнет. Ему нужно отдохнуть, понимаешь, Йоширо, он… Саске будто даже не слышит стоящую совсем рядом Сакуру. Игнорирует. Привычно. — Он устал, Саске-кун, — тихо повторяет Сакура и подходит к Саске ближе. Робко, беспомощно начинает тянуть его за руку, не поднимая глаз. Саске реагирует не сразу. Хмурится, морщится. Но руку не отдергивает. — Пусти. — Пойдем, Саске-кун. Сцепившись, они стоят в замершей тишине ни меньше получаса. Рука у Сакуры успевает онеметь в слабой хватке. — Я… через окно, — наконец подает голос Саске. — Тогда и я за тобой. Саске только цокает языком — приставучая. Сакура едва успевает сморгнуть — Саске уже юркает на улицу. Сакура бросает последний взгляд на брата, сжимает кулаки. Тоже подходит к окну, выдыхает. Прыгает.

***

— Ничего у меня не получается!.. — очередной кунай летит в кусты мимо мишени. Зеленые глаза мечут искрами. — А ты старайся больше. Думаешь, у меня с первого раза вышло? — С пятого… — бурчит Сакура, подбирая кунаи. — Йоши рассказывал. Саске поджимает губы. Если бы Сакура не была так занята поисками улетевших в никуда кунаев, она бы точно заметила, как всего на мгновение его бледное лицо вспыхнуло. — Лучше бы он как метать кунаи тебе рассказывал. — А он хотел… Собирался. Я его все упрашивала… Когда он проснется, я снова его попрошу. Сидящий на дереве Саске невольно кривится, раздражается. — Сама учись. Йоширо, может, никогда не встанет, а ты все чего-то ждать будешь. — Это неправда, — руки Сакуры дрожат, но в голосе — сталь. Саске не часто видит ее такой — немного удивляется. — Ты сам… Знаешь, что это неправда. Ты сам мне говорил. Забыл, Саске-кун? Сакура замолкает, и вместе с ней немеет будто все вокруг. Саске — тоже. — Куда ты? — Сакура почему-то переходит на шепот, видя, как Саске спрыгивает, закидывает на плечо рюкзак со своими кунаями и делает первый шаг вглубь рощицы. Сакура совсем не хочет оставаться одна — боится. — У нас тест завтра, мне готовиться нужно. И тебе тоже. — А я думала, мы вместе… — Ты отвлекаешь, — Саске отмахивается. Останавливается, не оборачиваясь. — И тебя мама ждет. Плечи Сакуры вздрагивают, губы невольно кривятся. — Ну и пусть ждет! Никуда я не пойду, я… — Иди домой, Сакура, — жестко отчеканивает Саске. И исчезает в листве. Сакура и не думает бежать за ним следом — знает наверняка: не догонит. Она совсем не долго чувствует себя брошенной и никому не нужной. Сакура быстро находит затерявшийся кунай — и с силой швыряет его в дерево. Попадает наконец в мишень — ее это, как ни странно, нисколько не радует. Ей совсем не хочется возвращаться домой, но ослушаться Саске она не смеет. Сакура задумчиво неторопливо собирает вещи — знает уже: мама все равно ее отругает за опоздания. Маме совсем не нравились ее тренировки с Саске-куном. Это злило даже сильнее, чем то, что Сакура все никак не могла научиться метать сюрикены. Сакуре тошно было дома — без брата, без Саске. Душно. Ей нигде не находилось места: ни «дома» у Саске, ни в палате у Йоширо. Сакура устала. Может, устала даже больше, чем Йоширо. — Еще раз, — сквозь зубы цедит Сакура и сжимает в руках сюрикен. На землю падает первая капля крови — Сакура даже не морщится. Плевать. В этот раз она не промахнется. В этот раз… Сакура всхлипывает, перед глазами мгновенно все размывается. Домой она возвращается затемно.

***

В западном больничном крыле привычно тихо. Тише, спокойней только в морге на самом нижнем этаже. Йоширо Харуно привык, что к нему заходили строго по часам, по расписанию. Даже мама с папой, даже Сакура, даже Саске, даже… — Молчишь… Понимаю. Ничего, скоро наши люди совсем приведут тебя в порядок. Нам придется поговорить, Йоширо. Старик в белом одеянии — тоже уже привычный незваный гость — подходит ближе к больничной койке, пристально всматривается в серое лицо с впалыми щеками, останавливается на приоткрытых пустых глазах. Ждет. Йоширо не выдерживает их затянувшейся игры первым. Сдается. Лицо искажает уродливая судорога — Йоширо просыпается. В мутных зеленых глазах — мертвая трясина. Любого затянет с головой — но только не Третьего Хокаге. — Спасибо, Йоширо. Помнишь меня? Узнаешь? Старик будто издевается над ним. Все, что может ответить Йоширо — склонить голову на бок. Снова прикрыть глаза, снова забыться в удушливой тишине белых больничных стен. — Вижу, тебе становится все лучше. Это хорошо. Наши люди делают все, чтобы ты скорее пошел на поправку. Нам нужно поговорить, Йоширо. Знаю, ты тоже очень хочешь. Йоширо закрывает глаза. Старик видит его насквозь — и все равно обманывается. Йоширо уже давно ничего не хочет — уже с месяц как пришел в чувства. Йоширо мертв, а все вокруг делали вид, будто это совсем не так. Йоширо просто устал, Йоширо просто совсем немного осталось подержать под капельницей — и он проснется. И все будет как прежде, он будет прежним. Какие наивные идиоты. Особенно этот старик. — Я приду к тебе завтра. Подумай, какие вопросы ты хотел бы мне задать. Йоширо открывает глаза — силуэт старика размывается серым пятном, в сознании застревает и эхом отдается только его скрипящее покашливание. Вернется. Вот только Йоширо не будет его ждать. Йоширо все равно. Йоширо умер — вот только он сам забыл, когда именно.