Рай с привкусом тлена

Я жил во тьме, Всю мою жизнь меня преследовали. Тебе было бы страшно, Если бы ты почувствовала мою боль И увидела то, что вижу я...

Muse, The Dark Side

      Чем любезней ведет себя новая хозяйка, тем больше меня одолевают сомнения. Не к добру эта ее показная заботливость. Мне ли не знать: некоторые господа любят увечить не только тела рабов, но и их души. Несмотря на искреннюю веру в то, что души у рабов нет.       С Хорхе было все ясно с первого мгновения: от него знаешь, чего ожидать. А с этой… мягко стелет, но спина сама собой каменеет в предчувствии внезапного удара.       Первым таким ударом становится пыточный стол, неожиданно обнаруженный прямо в ее покоях. Мертвое сердце яростно забилось в груди: выходит, девчонка решила приступить к делу безотлагательно? Предлагая мне самому лечь на стол, она едва ли понимает, насколько близка к смерти. Руки чешутся свернуть куриную шею одним быстрым движением пальцев.       Останавливает меня лишь недавнее воспоминание: еще утром я наивно полагал, что никого больше не стану убивать. Но Аро… Аро…       А затем… На миг, на короткий миг удается бездумно поверить в то, что она говорит правду. Что не собирается причинять мне боли. И уже в следующее мгновение ее руки начинают застегивать на мне ремни…       Как же бесит собственная доверчивость! А я ведь давно не зеленый юнец. Сколько раз в жизни меня предавали, продавали, обманывали? Только сегодня утром — ублюдок Вильхельмо.       Аро упрямо не хочет покидать мои мысли. Сухие глаза колет и жжет, будто их засыпали песком.       Лекарь мне незнаком. В который раз бешу самого себя: а чего я ожидал? Что мне пришлют сердобольного старика Гидо?       Руки этого не столь заботливы, но и не причиняют лишней боли. Прощупывают, надавливают, зашивают, перевязывают — ровно настолько, насколько требуется. Кажется, ему неприятно ко мне прикасаться. Плевать.       В этот раз обходится без пыток: меня отпустили. И даже накормили.       При воспоминании о смятении на лице девчонки мои губы кривит ухмылка. Такая забавная, с этим хлыстом за спиной. Всерьез решила, что уже приручила меня? А стоило лишь чуть оскалиться, и тут же показала истинное лицо.       Такая же, как они все. Хочет, чтобы перед ней раболепствовали. Получает наслаждение от незримой власти над теми, кто физически сильнее ее. Еще немного незатейливых игр — и как пить дать возьмется за хлыст.       Вот только позволю ли я?       В ноздри проникает непривычный аромат: пахнет цветами из сада. Невольно подхожу к окну, пробую руками прочность решеток: крепкие. Прижимаюсь лбом к нагретому солнцем металлу, смотрю наружу. Красиво.       Так красиво, что невольно забываешь о бесконечной, жгучей, пульсирующей боли. У Вильхельмо рабов держали в подземельях, на свежий воздух мы выходили лишь на короткое время перед боем. А здесь…       Как она сказала? «Иди к себе»?       Значит, здесь я буду существовать? Рядом с ее спальней?       Хм. Разбитые губы вновь расползаются в ухмылке. А девчонка затейница. Или смертница — как угадать? Я честно предупредил, что не стал бы ручаться за себя. Теперь ход за ней.       Хочет бойцового раба? Пусть научится им управлять.

***

Я вижу твои раны, Я знаю, ты никогда не чувствовал себя таким одиноким, Но держись, подними голову, будь сильным...

Sia, Angel by the Wings

      В ожидании Сай я присела в кресло у неубранного столика, подперла щеки руками и позволила себе рассмотреть красоту саллидианского заката сквозь зарешеченное окно. Солнце здесь заходило позже, чем у нас на Севере, поэтому и дни тянулись дольше, но за неожиданными хлопотами я не заметила, как поместье начало тонуть в настойчивых объятиях сумерек. Небо над морем окрасилось в невероятные оттенки: золотистые отблески заката перечеркивались длинными мазками фиолетовых теней, багряные блики на облаках спорили с нежной голубизной горизонта, а спокойная рябь над водой искрила россыпью неуловимых красок — от темно-лилового до серебристо-серого. Сочная зелень сада теперь словно подернулась сизоватой дымкой, успокаивая глаз после яркого дневного света.       Глядя на эту красоту, невозможно было поверить в то, что в столь сказочной стране творятся такие ужасные вещи.       Тихий стук Сай возвратил меня в реальность.       — Все купила?       — Да, госпожа, — девушка протянула мне небольшой сверток.       — Спасибо, Сай. Теперь убери со стола, вымой ванну и можешь идти отдыхать.       — Мне идти обратно в бараки, госпожа?       — Да, — я невольно поморщилась, понимая, что без Сай под рукой мне будет неудобно, а тем более с диковатым рабом в соседней комнате. — Завтра попрошу донну Изабель переселить тебя куда-нибудь поближе. И утром будь, пожалуйста, здесь — поможешь мне привести себя в порядок.       — Как прикажете, госпожа, — Сай присела в легком поклоне, который нравился мне гораздо больше, чем ее прежние рабские позы.       Вздохнув, я набралась решимости, зажгла все свечи в тяжелом подсвечнике и направилась к узнику.       Так же, как и я несколько мгновений назад, он стоял у окна и наблюдал за тем, как сад погружается в сумерки. Заслышав мои шаги, отпрянул от окна и взглянул исподлобья. По бритой голове скользнул один из последних отблесков заходящего солнца.       — Будь добр, Джай, сядь на кровать.       Он послушался, и я с некоторым облегчением выдохнула. Похоже, простые приказы воспринимаются им легче, чем личные вопросы. Возможно, стоит повременить с открытым проявлением сочувствия: его колючая настороженность могла таить за собой горький опыт, который не перешибить простым дружелюбием.       — Сейчас прошу тебя посидеть неподвижно, пока я буду смазывать раны. Надеюсь, снадобья облегчат боль, — я поставила подсвечник на небольшой, грубо сколоченный столик у кровати и на всякий случай добавила: — Ты ведь не против?       Джай покосился на меня с молчаливым недоверием. Оставалось только надеяться, что ему не взбредет в голову причинить мне зло.       Первым делом я с величайшей осторожностью смазала ожоги: вздувшуюся волдырями букву «А» на груди и бесформенное пятно на спине, скрывшее клеймо прежнего хозяина. Джай едва заметно вздрагивал даже от легких прикосновений — конечно же, это больно, — но не вырывался и не издавал ни звука.       Затем я неторопливо прошлась по глубоким порезам, кое-где прихваченным стежками шелковой нити. Повязку над коленом трогать не стала: смажу завтра, когда придет время менять.       Закончив с ранами, принялась осторожно втирать целебное снадобье в суставы, растянутые на жуткой дыбе. Плечи, локти, кисти — раб беззвучно терпел, только дышал, казалось, тяжелее, чем обычно. Мне стоило немалых усилий преодолевать смущение: я впервые прикасалась к взрослому обнаженному мужчине, к тому же совершенно чужому и враждебно настроенному. Никогда бы не подумала, что могучие мышцы под моими пальцами окажутся настолько твердыми: человек этот словно был создан не из плоти и крови, а высечен из камня. Из-за обвитых венами мускулов руки казались слишком массивными. На локтях начинала проступать неестественная отечность: растяжение давало о себе знать. Опасаясь причинить ему лишнюю боль, я старалась прикасаться почти невесомо. Кожа на кистях была содрана веревками, поэтому мне и тут пришлось быть предельно аккуратной, чтобы зря не потревожить свежие ссадины.       Взглянув на разбитые голые колени, тоже начинавшие слегка опухать, я внезапно смутилась и сунула Джаю в руки пузырек с мазью:       — В ноги вотри сам.       Чувствуя, как воспламеняются щеки, я растерялась и поспешно отвела глаза. Неловкость, которая все сильнее ощущалась рядом с чужим обнаженным мужчиной, заставляла кончики пальцев мелко дрожать. Пришлось спасаться бегством: пробормотав нечто невнятное, я ненадолго укрылась в прохладной купальне. Неторопливо вымыла руки и плеснула водой на разрумянившееся лицо, ожидая, пока успокоится некстати затрепетавшее сердце. Отдышавшись, скептически оглядела себя в зеркале, поправила выбившиеся из прически волосы и вышла из временного укрытия.       В наружную дверь вновь тихо постучали, и я предпочла открыть ее сама.       — Дон и донна Адальяро ждут вас к ужину, госпожа, — тихо пискнула Сай.       — Хорошо, я сейчас спущусь.       — Вы уверены, что я не понадоблюсь вам после?       — Нет, я справлюсь сама.       — Сладких снов, госпожа.       — И тебе, Сай.       Поколебавшись, я взяла кружку и кувшин со свежей водой и вернулась к Джаю. Он продолжал неподвижно сидеть на убранной постели и смотреть в темнеющее окно. Сохраняя на лице маску достоинства, я оставила воду на столике и сказала:       — Выпей настойку, прописанную лекарем. Я иду ужинать. Оставляю эту дверь открытой — можешь пользоваться уборной и купальней, пока меня нет. Только, пожалуйста, не трогай в спальне мои вещи.       Уже выходя, обернулась на пороге:       — За дверью дежурит стража, поэтому из покоев не выходи.       Откровенно говоря, ужинать не хотелось, но всю вторую половину дня хозяева поместья меня не трогали, и было бы крайне невежливо с моей стороны проигнорировать приглашение. Вокруг стола сновали услужливые рабы, подавая блюда и наполняя бокалы вином. Изабель приветливо улыбнулась мне, Диего галантно приподнялся и помог сесть за стол рядом с собой. Я украдкой покосилась на него — неужели не сердится?       — Как ты, моя дорогая? — елейно пропела Изабель. — Мы волновались. Ты все время хлопочешь, того и гляди свалишься с ног.       — Хлопочет Сай, я только раздаю указания.       — Тебе нравится эта рабыня?       — Вполне. Я уже успела ее полюбить, — довольная, что разговор начался в мирном и дружелюбном русле, я позволила себе улыбнуться в ответ.       Но улыбка Изабель вдруг стала несколько натянутой.       — Дорогая… У тебя доброе сердце, но к рабам лучше не слишком привязываться. Все-таки они…       — Да-да, я помню, — едва зародившаяся надежда на спокойный ужин внезапно угасла. — Они не люди, не способны на чувства, и у них нет души.       — Не стоит воспринимать все так буквально, это просто совет, — мягко добавила Изабель, внимательно наблюдая за моим лицом. — Как твой новый раб?       — Отдыхает и набирается сил.       — Не слишком… досаждает? Ты так и оставишь его в своих покоях?       — На первое время — да, — я неуверенно замялась. — А можно мне… попросить свободную комнату на верхнем этаже для Сай?       Комната пригодится не только для Сай, но и для других рабов, которых я планировала вскоре выкупить, но говорить о своих планах прямо сейчас я, разумеется, не торопилась.       — Посмотрим, что можно сделать, — между красивыми бровями Изабель пролегла озабоченная складка. — Вероятно, придется освободить кладовую. Это все, что тебе необходимо?       — Еще нужна одежда и обувь для… моего нового раба. Сай принесла чьи-то вещи, но они оказались ему не по размеру и местами уже испорчены.       — Хорошо, я велю подобрать ему что-нибудь. И правда, не ходить же ему голым, — она лукаво подмигнула.       Я почувствовала себя неловко и опустила глаза в тарелку.       — И еще, пусть заберут стол. К которому привязывали раба во время осмотра.       — Непременно. А теперь, если не возражаешь, давай обсудим дела поважнее. По уговору с твоими опекунами ваша с Диего свадьба назначена на день Святого Сантьяго, хранителя любви и семейного очага. То бишь уже через неделю, в ближайшую субботу. Приглашения мы разослали заблаговременно, поэтому тянуть дальше некуда. Если ты намерена отменить свадьбу, нам следует предупредить гостей незамедлительно. У многих заказаны платья, куплены подарки — у наших друзей должна быть возможность отослать их назад. Ты ведь понимаешь?       Аппетит пропал окончательно; пальцы нервно теребили накрахмаленную салфетку на коленях.       — Понимаю.       — Мне крайне неловко торопить тебя с решением, но…       — Я останусь, — слова вырвались сами собой, оставляя позади раздумья и бессмысленные сомнения.       На глаза навернулись слезы: перспектива навсегда остаться в чужой стране с людьми, чей образ жизни глубоко претил мне, бесконечно угнетала. Однако моя жертва не будет напрасной: я выкуплю из рабства столько людей, сколько смогу, и всем им подарю свободу. Что такое одна моя жизнь в неволе против десятков, а то и сотен — если я сумею раздобыть денег — судеб, которые мне удастся спасти? Да и Диего, как я искренне надеялась, не станет проявлять ко мне жестокость. В конце концов, со мной он вел себя вполне обходительно и даже на Арене не стал грубо одергивать, на людях приняв мою сторону.       — Вельдана, — он словно услышал невысказанные мысли, накрыв ладонью мою руку. — Ты делаешь меня счастливым. Обещаю, что постараюсь сделать счастливой и тебя. Я выполню любую твою просьбу, если это будет в моих силах.       — Спасибо, Диего, — я заставила себя посмотреть в его красивые, бархатные глаза и немного оттаяла: они лучились искренней благодарностью. — Я очень ценю твои слова. И тоже постараюсь стать тебе хорошей женой.       В чувственном порыве он поцеловал кончики моих пальцев и долго не выпускал их из ладоней. Изабель деликатно промокнула белоснежным платочком уголки заблестевших глаз.       — Как приятно видеть вас в согласии, дорогие дети. Но почему ты ничего не ешь, милая? Тебе надо блюсти фигуру, иначе свадебное платье не сядет как следует.       — От волнения я не чувствую аппетита. Но… — я заколебалась, глядя на полную тарелку перед собой. — Можно, я заберу еду в свою комнату? Возможно, позже смогу поесть.       — Разумеется, милая, — поспешила заверить донна Адальяро, в то же время подозрительно прищурившись. — Делай все, что пожелаешь. Ты ведь вскоре будешь новой хозяйкой в этом доме, а я смогу наконец уйти на покой.       Она грустно вздохнула, и мы с Диего наперебой принялись ее утешать.       Чуть погодя я сама захватила нетронутую тарелку и поднялась к себе.       Внутренняя дверь между комнатами оказалась плотно прикрытой. Я быстро оглядела спальню, тускло освещенную догорающей масляной лампой, но не заметила никаких изменений и облегченно вздохнула. Тихонько постучав в дверь соседней комнатушки и не дождавшись ответа, осторожно вошла сама. Свечи, принесенные мной, были погашены, и внутри царил густой полумрак. Джай лежал на кровати, но, стоило мне войти, поднялся плавным, кошачьим движением, удивительным для такого крупного человека.       — Не надо вставать, я просто принесла еду. На случай, если снова проголодаешься. — Я поставила тарелку на прикроватный столик. — Не буду тебя больше тревожить.       Он так и не ответил, и в темноте я не могла определить, смотрит ли он на меня с прежней неприязнью.       — Запирать дверь не буду, — после долгой внутренней борьбы добавила я. — Уборная здесь одна. Но если тебе потребуется… ходить ночью, то будь добр, делай это потише. Я сплю чутко и могу испугаться, если меня разбудит громкий звук.       — Ходить я не буду, уж как-нибудь дотерплю до утра. Так что лучше заприте.       — Но… зачем? — с замирающим от неосознанной тревоги сердцем спросила я.       — На всякий случай. Случается, я тоже плохо сплю по ночам.       — Как пожелаешь, — препираться с ним не возникло охоты, и я вышла к себе, с легким сердцем задвинув засов.       Так и в самом деле надежней: можно спокойно заснуть.

***

      Новая госпожа продолжает удивлять. Похоже, она и впрямь решила поселить меня в собственных покоях. И даже привязывать не стала. Что ж, опрометчиво с ее стороны.       Так же, как и решение кормить меня в спальне, которое дало мне возможность рассмотреть свою клетку как следует. Окно зарешечено, как и мое — вот это странно. Она ведь не узница в этом доме, в отличие от меня?       Решетка не помешала внимательно рассмотреть окрестности. Днем сад наводнен рабами: снуют туда-сюда то ли с поручениями, то ли просто следя за порядком. Если и получится каким-то чудом сбежать, то лишь ночью. И не тогда, когда ты едва в состоянии ступить на ногу, когда ты совершенно голый, а на груди горит только что поставленное клеймо.       Дверь между комнатами запирается снаружи. Засов на вид довольно крепкий: если выбивать, наделаю шума. За внешней дверью два раба: расправиться с ними не составит труда, если не успеют позвать подмогу. Только не уверен, что удастся вырубить сразу двоих: значит, и здесь не обойдется без шума. Впрочем, стоило бы для начала понять, как обстоят дела с охраной во всем доме.       И о чем я только думаю?       А все-таки, что задумала госпожа?       Тихий шорох за спиной заставляет обернуться: пришла. Сердце вздумало в панике дернуться, но я усилием воли заставляю себя дышать ровно. От хозяев еще никогда не приходилось ждать ничего хорошего.       Заставляет меня сесть, и я подчиняюсь. Вскользь бросаю на нее взгляд: хлыста нет, только подсвечник со свечами и какие-то склянки в руках. Внутренне усмехаюсь: испугался девчонки? Вздумает что — сломаю одним движением, дверь в спальню открыта, а там уж…       Но она безмерно удивляет меня вопросом. Хочет меня лечить? Серьезно?       С первым прикосновением тело цепенеет помимо воли. Жгучая боль, выгрызающая нервы в местах ожогов, на мгновение вспыхивает с новой силой, но почти сразу гаснет: чудодейственная мазь и в самом деле помогает.       Обычно никому из господ нет дела до ожогов от клейма: на рабах все заживает само, это всем известно. Конечно, в этот раз ожоги получились посерьезнее из-за чрезмерного усердия Хорхе, но…       Легкие тонкие пальцы порхают по коже, навевая воспоминания о лекаре Гидо. Впервые ко мне так прикасается женщина. Та, прежняя, была другой. Ее прикосновения могли подарить мимолетную ласку, но неизменно превращали ее в боль. Ласка и боль — вот что ей нравилось. Только боль доставалась мне, если моя ласка чем-то ей не угодила. После того жуткого года, что я провел с ней, один ее вид вызывал у меня паническое сердцебиение, что и привело однажды к срыву… После которого меня продали Вильхельмо, будто взбесившегося зверя.       Мысли мечутся, как в лихорадке, когда я, замирая, прислушиваюсь к ощущениям. Закономерно ожидаю боли. В любой момент она может ткнуть пальцем в ожог, нажать посильнее на воспаленный порез, царапнуть ногтем едва зажившую корку на запястье. Все это ерунда, привык и не к такому, однако стоит быть готовым.       Но боли нет, а дыхания почему-то не хватает. Мысли путаются, посылая противоречивые сигналы. Это приятно. Прикосновения. Запах. Забота. Очевидное смущение… Все это неправильно. Лживо. За всем этим неизменно вспыхнет боль.       Подавляю желание перехватить женское запястье и сжать до хруста в тонких костях.       Будто чуя неладное, она снова смущается — это видно даже в полумраке — и что-то лепечет о ногах. Воображение внезапно дорисовывает картинку: она стоит на коленях между моих широко расставленных ног, ее пальцы скользят вверх по голому бедру… Мощный прилив крови к паху перешибает дыхание, но она, к счастью, не видит: стрелой вылетает из комнаты, сунув мне в руки склянку с мазью.       Ошеломленный бесконтрольным видением, сижу неподвижно. Понимаю, что надо помочь себе самому с возникшим не к месту конфузом, но не смею шевельнуться. И оказываюсь прав: она еще раз появляется на пороге, сообщает, что не станет меня запирать, и уходит.       Дождавшись, пока легкие шаги за дверью стихнут, первым делом вхожу в ее спальню, подхожу к окну. Вечер окутывает сад темнотой. Вдыхаю полной грудью заметно посвежевший воздух: у этого окна дышится почему-то легче, чем там, у меня. Очередная иллюзия?       В комнате все еще витает ее запах. Легкий, едва уловимый запах волос, кожи. Медленно подхожу к кровати, откидываю покрывало и прижимаюсь лицом к подушке: здесь запах сохранился лучше.       Почти такой же, как тогда, когда она склонялась надо мной, почти касаясь волосами моего подбородка…       Последняя мысль явно лишняя, и я злобно трясу лысой головой, выгоняя из нее дурь. Не хватало еще раскиснуть, будто слюнявому юнцу. Пара ласковых женских прикосновений — и сквозь мертвую душу проросли зеленые ростки жизни?       Ну уж нет. Ты — раб, или уже забыл? На твоей груди огнем горит клеймо, и это она велела его поставить.       Больше я не позволю ни одной сучке играть с собой в жестокие игры. Больше никаких прикосновений. Или пусть берет хлыст и показывает истинное лицо. Тогда станет легче сделать то, что собирался.       Разглаживаю подушку, аккуратно поправляю покрывало и ухожу к себе. Лицо хозяйки все еще стоит перед глазами, и напряжение в паху никуда не делось. Мертвая плоть слишком сильно стремится быть живой. Но я не поддамся.       Ложусь на кровать, закидываю за голову руки. Еще утром ты хотел сдохнуть. Помни об этом. Помни об Аро. Помни о том, чего ты хочешь на самом деле.

***

      Вопреки смутным тревогам, воскресенье прошло как нельзя лучше. Диего был сама любезность, предложив мне никуда не выезжать, а просто прогуляться по тенистым аллеям вдоль набережной и подышать морским воздухом. Мне пришлось надеть платье, которое в первый день подарила Изабель: новое было испорчено, а модистка слишком занята важным заказом перед свадьбой, чтобы тратить время на такие мелочи. Однако я и сама неплохо умела шить и выпросила у «матушки» кружев, чтобы заменить верхнюю юбку — этим я собиралась заняться с началом рабочей недели, когда мой жених будет занят в Сенате.       Между нами постепенно таяла незримая отчужденность, витавшая в воздухе с начала прогулки. Диего оказался весьма приятным собеседником. Он красочно и увлекательно рассказывал о значимых событиях из истории Саллиды, которых я не почерпнула из прочитанных книг. Затронул тему сложных отношений между нашими государствами, а также поведал о нескольких последних войнах, то и дело сотрясавших соседствующие Саллиду и Халиссинию. С видимой гордостью рассказывал об отце и брате, отдавших жизни за свободу и мощь своей страны. Посетовал на то, что остался у матери совсем один и является единственным ее утешением и наследником.       — Она очень ждет внуков, — признался Диего, когда мы присели на широкую мраморную скамью с ажурной спинкой, чтобы полюбоваться открывшимся видом на море. — Фернандо так и не успел порадовать ее, умер до свадьбы.       Я смущенно опустила глаза.       — А разве… у вас нет традиции жениться на невестах безвременно погибших братьев?       — У меня уже была невеста, — Диего проникновенно заглянул мне в глаза, заставляя залиться румянцем, и легонько сжал мою руку в своей. — Да и девушка та была не в моем вкусе.       — А я разве в твоем? — некстати вспомнился подслушанный разговор между Диего и его матерью. Это воспоминание слегка омрачило улучшившееся было настроение.       Но ослепительная улыбка Диего развеяла сгустившиеся на душе тучи.       — Признаюсь, поначалу я думал, что ты окажешься скучной и пресной, как все северянки. Но ты… очень живая. Мне это нравится. Я был бы счастлив, если бы мне удалось завоевать твою любовь.       Сердце сладко затрепетало — разве не об этом мечтает любая девушка на выданье? Богатый знатный дом, умопомрачительно красивый молодой жених, волнующие приготовления к свадьбе, разговоры о детях.       — Разве тебя не смущает, что я не похожа на южанку? — осторожно поинтересовалась я.       — Твоя внешность лишь добавляет тебе очарования, дорогая, — улыбнулся Диего, прогоняя остатки моих сомнений. — Наши дети должны получиться красивыми.       Я невольно представила себя в окружении нашего с Диего потомства и смущенно взглянула на жениха. Несмотря на улыбку, мне показалось, что в его глазах затаилась печаль.       — Когда-то семья Адальяро была большой и шумной, — продолжал он задумчиво. — Но эта война…       — У донны Изабель и твоего отца были другие дети?       — Увы. Они мечтали о доме, наполненном счастливыми детскими голосами. Но здоровье мамы пошатнулось: приходя в этот свет, я едва не забрал ее жизнь. Еще один ребенок мог бы ее убить. Отец… смирился. И страстно желал увидеть внуков. К несчастью, и в этом ему не повезло.       — Надеюсь, вскоре голоса наших детей утешат его бессмертный дух, — я постаралась приободрить взгрустнувшего Диего.       — Я тоже на это надеюсь, дорогая.       Когда мы возвратились домой, я собралась подняться наверх, чтобы переодеться перед обедом, но Диего остановился на пороге, повернул меня к себе и взял в ладони мое лицо. Поцелуй, которым он обжег мои губы, сладкой негой разлился по телу, поверг меня в томительный трепет.       — Ты прекрасна, Вельдана, — прошептал он, когда я почти растаяла в его сильных руках. — Хочется верить, что ты привыкнешь и к нам, и к нашему дому, и к нашей стране. Разумеется, тебе не может нравиться все и сразу, но…       — Я привыкну, Диего, — улыбнулась я, чувствуя, как румянец разливается по щекам, — если ты мне поможешь.       — Это самое горячее мое желание.       Я уже знала, что после обеда хозяева предпочитают вздремнуть пару часов, пережидая жару. Диего ушел отдыхать в излюбленную им беседку у фонтана, за ним потянулись услужливые рабы — как поведала по секрету донна Изабель, после полученных в бою ранений у него случались судороги в мышцах, и она купила на невольничьем рынке лучших массажистов.       — Тебе тоже следовало бы попробовать, — игриво взмахнула веером Изабель. — Ты слишком напряжена, из-за этого могут развиться боли в спине. Да не бойся, милая, это не страшно — я сама ежедневно доверяюсь их рукам.       Она рассмеялась и поудобнее улеглась на обитую светлым бархатом кушетку в беседке.       — Хочешь составить мне компанию?       — Нет, пожалуй, я поднимусь к себе.       Следовало проверить самочувствие Джая. Возможно, он уже немного пообвыкся, успокоился и будет благосклонней отвечать на вопросы?       Еще с утра я велела Сай позаботиться о нем, но теперь девчонка куда-то запропастилась, оставив меня в неведении.       У покоев по-прежнему дежурили стражи, но сегодня уже другие, если я правильно запомнила лица. Бритоголовые, смуглые и мускулистые, поначалу они все казались мне на одно лицо.       Внутри было тихо, мое не убранное после прогулки платье так и валялось нетронутым на кровати — куда же подевалась Сай? Поколебавшись, я негромко постучала в прикрытую дверь. Прислушавшись и не получив приглашения, рискнула войти.       Джай стоял у окна, обхватив ладонями нижние прутья решетки. Заслышав меня, повернулся и стиснул кулаки. Стальные глаза полыхнули прежней неприязнью. Он был одет: на нем красовались просторные холщовые штаны и такая же просторная рубаха. Ноги обуты в легкие сандалии. Светлая, простая, без украшений одежда — такую я видела на всех остальных рабах, которые встречались мне в поместье.       — Почему ты не отвечаешь, когда я стучу? Мне приходится входить без позволения.       — Хозяйке не нужно позволение, чтобы видеть раба. И стучать не нужно. Это ваша комната. И я — ваша собственность.       — Не слишком-то ты учтив для собственности, — упрекнула я обиженно.       Привычная кривая усмешка тронула его губы. Они были странные, эти губы: не жесткие, не узкие, которые подошли бы такому воинственному человеку, а вполне выразительные и даже мягкие, если хорошо присмотреться.       — Вы знаете, что с этим делать.       — Я не стану тебя бить.       Он насмешливо хмыкнул, но ничего не ответил, рассматривая меня с ног до головы. Я почувствовала себя неуютно под этим взглядом. Впрочем, неуютно я чувствовала себя всегда в присутствии этого человека. Скорей бы он поправился и покинул мой дом — на все четыре стороны.       — Ты так и не скажешь, откуда родом?       — Нет.       — Ну хорошо, — я постаралась не выдать своего огорчения, — как пожелаешь. Я просила Сай, чтобы она смазала твои раны сегодня утром. Она сделала это?       Кривящая губы ухмылка и ехидный прищур начинали меня раздражать.       — Ваша рабыня боится подходить ко мне близко.       — Ты напугал ее? — я нахмурилась.       — Она сама напугалась. Я только смотрел.       — Знаю я, как ты умеешь смотреть, — меня передернуло. — Сам ты тоже не удосужился о себе позаботиться?       Он пренебрежительно повел плечом.       — Мне это не нужно.       Я вздохнула.       — Сядь и сними рубашку.       — Нет.       — Но почему? — от бессилия хотелось топнуть ногой.       — Вы не должны этого делать.       — Ты указываешь мне, что я должна, а что нет? — изумилась я. — Ты подчинишься.       — Но вы же сказали, что не станете меня бить, — его насмешливая ухмылка раздражала меня все больше. — Как же вы меня заставите?       — За дверью стоят двое крепких ребят. Если я прикажу — они силой заставят тебя сделать то, что я велю. — Я выдержала многозначительную паузу, хмуря брови. — Но мне бы не хотелось этого. Поэтому будь добр, сядь и сними рубашку.       Некоторое время мы, словно две неприступные скалы, стояли друг против друга с воинственно скрещенными взглядами.       — Нет, — наконец сказал он уже без улыбки. Серые глаза обожгли холодом. — Зовите своих крепких ребят.       Я вспыхнула от негодования.       — А может, я справлюсь сама? — я шагнула ближе и слегка толкнула его ладонью в живот по направлению к кровати.       И опомниться не успела, как он молниеносным движением крепко схватил меня за руки. Обездвиженная, я замерла от страха, запоздало припомнив, что еще вчера этот человек голыми руками убивал сильных воинов.       — Хотите, чтобы я подчинился, или хотите быть добренькой? — ядовито прошипел он, опасно близко склоняясь к моему лицу. — Выбор за вами.       — Отпусти, — голос внезапно охрип от страха.       — Заставьте меня, — злая усмешка плыла перед глазами.       Губы задрожали: страх неожиданно исчез, уступая место обиде.       — Я хотела помочь тебе. Хотела как лучше.       — И вы знаете, что для меня лучше?       — Хотела узнать. Но ты не позволяешь мне.       — Я скажу вам, моя добрая госпожа, — он склонился еще ниже, почти касаясь лбом моего лба. — Лучше мне было умереть на Арене. И это почти случилось, да только вмешались вы.       Опешив, я даже позабыла, что он держит мои руки, словно в тисках.       — Ты хотел смерти?       Он молчал, прожигая меня стальным взглядом, в котором не осталось уже ни капли насмешки.       — Но почему тогда ты просто не дал себя убить? И вместо этого убивал других? Тогда кто-то другой победил бы вместо тебя, и возможно, получил бы свободу…       — Свободу, — он зло искривил губы. — Все это сказки. А убивал я, потому что мог убивать. Потому что сильнее. Я хотел смерти, а не позора.       — Хорошо, — я сдалась, не в силах понять логику его слов, — я допустила ошибку, купив тебя и не позволив разорвать на части. Но теперь ты не на Арене. Чего же ты хочешь?       Он разжал руки, и я тут же растерла запястья — на моей чувствительной коже могут остаться синяки. Похоже, мой вопрос его озадачил. Я ожидала, что теперь он наконец-то заговорит о собственной свободе, но огонь в серых глазах неожиданно погас, и он опустил взгляд.       — Ничего. Я не хочу ничего. Я вел себя недостойно, госпожа. Вы вправе меня наказать.       Он безразлично опустился на колени, стянул через голову рубашку и склонился передо мной.       Перемена в его настроении потрясла меня.       — Я не знаю, как с тобой говорить. К чему мне тебя наказывать? Я всего лишь хотела смазать твои раны, как велел лекарь. Но ты не слушаешь.       Он молча поднялся, опираясь на руки, и сел на кровать. В полнейшей растерянности я развернула пакет с мазями и, путаясь в пузырьках, нашла нужный. Дрожащими пальцами смазала ожоги — сегодня они не стали выглядеть лучше. Несколько волдырей на спине лопнули — видно, когда он ворочался во сне, — и кровавой коркой прилипли к ране. Я не смогла сдержать судорожного вздоха.       Джай, как и прежде, ни разу не шелохнулся, снося болезненную процедуру, и закончить с ранами на его торсе я смогла довольно быстро. Места растяжений возле суставов сегодня опухли гораздо заметней, и я не пожалела целебной мази, втирая ее в плечи и локти. Невольно всплыла перед глазами жуткая картина на Арене, когда я видела оторванные от живого человека конечности. Меня замутило.       И этого он желал?       У него было красивое тело, несмотря на уродливые шрамы, щедро усеивающие бледную кожу. Страшно подумать: не помешай я казни на Арене, его бы разорвали на части! Какое безумие…       Хотелось бы мне, чтобы и у Диего оказалось такое же красивое тело… От глупой мысли меня бросило в жар.       Обмазывая израненное запястье, я поймала себя на том, что невольно вожу пальцами вдоль застарелых шрамов, и отдернула руки, как от огня. Грудь Джая вздымалась высоко при каждом вздохе — он явно нервничал, хотя и пытался этого не выдать. Скользнув взглядом вниз, я смутилась еще больше: свободной рукой он старался прикрыть недвусмысленную выпуклость на штанах.       — Дальше сам, — я поспешно сунула ему в руку пузырек и стремительно направилась к выходу. В дверях задержалась и добавила, не обернувшись: — Когда узнаешь, чего на самом деле хочешь, скажи мне. Быть может, я смогу это исполнить.