Рай с привкусом тлена

      Одноглазый, прищурившись, внимательно изучает меня единственным глазом и выпускает аккуратное колечко дыма, не вынимая трубки изо рта.       — Не передумал? — лениво спрашивает он, скосив глаз на другую трубку, чуть ранее предложенную мне, и выпускает еще одно дразнящее кольцо.       — Нет, — с достоинством глупца отвечаю я, хотя уже понял свою оплошность.       Сперва я решил, что он предлагает халиссийский дурман, а мне для сложных переговоров нужна трезвая голова. Однако едва из трубки Одноглазого потянуло дымком, стало ясно, что это отменная курительная смесь из Дескари, очень редкая и потому дьявольски дорогая.       Но признание своих ошибок никогда не было моим достоинством.       — Итак, ты снова меня нашел. Похоже, мне теперь до конца жизни от тебя не отделаться, лейтенант. Ну, выкладывай.       — Мне нужна помощь пиратов.       — Еще бы, — хмыкает он углом рта. — Наслышан я о твоих подвигах. Наворотил ты дел — вовек не расхлебаешь. Уничтожить рабство в Саллиде? Парни дьявольски злы на тебя, знаешь ли. Если бы кто-то из них догадался, что ты и есть тот самый Освободитель, ты бы попал в мою каюту не целиком, а нашинкованным на мелкие кусочки.       — Знаю. Нет рабства — нет барышей от контрабандистов за похищенных людей. Но ты ведь… сам понимаешь, что рабство — это мерзость?       Одноглазый жизнерадостно улыбается углом рта и доверительно сообщает:       — Главное — в рабство не попадаться. А так — что в нем мерзкого? Деньги были неплохие.       Понимаю, что он дразнит меня, как несмышленого ребенка, но все внутри бурлит от гнева. Стараюсь не сорваться и не потерять лица. Унизительно просить помощи у того, кто сам же продал меня в рабство. У того, кто целыми кораблями похищал и продавал моих соотечественников.       И все же у меня нет выбора.       — И какой же помощи ты хочешь? — наконец спрашивает он совсем другим тоном.       — Халиссиния снова пошла войной на Саллиду.       — Это не новость вот уже несколько десятилетий, — фыркает Одноглазый. — И что мне с того?       — А то, что сейчас угроза победы халиссийцев как никогда велика. Часть бывших рабов… — мне трудно говорить, желваки сами ходят на скулах, но правду скрывать бессмысленно. — Значительная часть, если говорить вернее… все они халиссийцы. Прямо сейчас они выступили на остальные города Саллиды, чтобы жечь дома и убивать людей.       — Какие они, однако, кровожадные ребята, — с показным сочувствием замечает Одноглазый. — С чего бы это они, а?       Он пытается всячески меня поддеть, но я сохраняю серьезность.       — В столице вырезали всех рабов-халиссийцев. Теперь война не только на востоке, у границ, но и внутри полуострова. Халиссийцы разделаются с армией Саллиды по частям и не оставят от страны камня на камне.       — Я повторю свой вопрос: и что мне с того? — приподнимает бровь командор. — Ты сам сделал все, чтобы уничтожить мое прибыльное дельце. Саллида без рабства как-то не представляет для меня интереса.       — А корабли? Оружие? Халиссийское золото?       — Золото, — Одноглазый презрительно кривит губы, пересеченные белой нитью старого шрама. — Ты предлагаешь мне то, чего у тебя нет. Не стыдно?       — Если мы победим, возьмешь его сам. Я обещаю твоим кораблям беспрепятственный проход через акваторию Саллиды. Что до оружия — тебе больше не придется добывать его в бою. На Туманных островах теперь есть плавильня. Закончится война, и я обещаю…       — А корабли тоже предлагаешь взять когда-нибудь потом? — добродушно лыбится Одноглазый, вынимая изо рта трубку и демонстрируя идеально ровные, белые зубы.       — Нет, — не веду и бровью. — Корабли уже сейчас ждут тебя в порту Кастаделлы.       — А у тебя есть полномочия распоряжаться городским флотом? — щурится он, наклонившись над столешницей.       — Не сомневайся. Мои люди контролируют Сенат и муниципалитет Кастаделлы.       — Ну, допустим, — Одноглазый вновь расслабленно откидывается на спинку стула. — Но мои ребята — морские волки, а не пустынные шакалы. Они сочтут меня безумцем и вздернут на рее, если я предложу им идти вместе с вами воевать за Саллиду.       — Я не прошу воевать с ними на суше. Вы возьмете хорошо оснащенные боевые корабли, обогнете Дескари с юга и ударите халиссийцев с морского тыла, с западного залива, в то время как наш флот атакует их с восточной части континента. Мы возьмем их в капкан, когда они не будут этого ожидать.       Насмешливая улыбочка Одноглазого гаснет, когда он задумчиво качает головой. Но он хотя бы задумался, и это кажется мне неплохим знаком.       — Что ж. Как ты знаешь, я тут не король и такие решения не принимаю в одиночку. Я потолкую с парнями и предложу им вот что. В случае победы Саллиды вы отдаете нам островную часть Халиссинии и объявите воды вокруг нее нейтральными.       Я киваю, хотя прекрасно понимаю, что не имею права единолично распоряжаться чужими землями. Острова, которых жаждет пират, богаты легендарными залежами алмазов и драгоценных самоцветов, и это справедливая цена за победу.       — Морской патруль Саллиды не станет нападать на наши корабли ни при каких обстоятельствах — если только мы не нарушим перемирие первыми. Не волнуйся, мы не нарушим, — хитро подмигивает Одноглазый. — Мои парни чтят уговоры куда ревностнее вас.       Он делает паузу, затягиваясь трубкой, и пытливо смотрит мне в глаза.       — Это все? — без особой надежды уточняю я.       — О, не торопись, лейтенант. Также, в случае нашей общей победы, вы отдаете нам материковую часть Халиссинии на семь дней. Этого времени нам хватит, чтобы собрать обещанное тобой золото.       Я покорно киваю, хотя не очень представляю, как смогу выполнить это требование и удержать армию Саллиды в стороне, пока пираты грабят золотую пустыню.       — И еще. Ты вернешь нам Туманные острова. Вместе с вашей плавильней.       Перед глазами возникает обвиняющее лицо Вель, у которой мне придется отобрать значительную часть дохода. Но у меня нет выхода…       Я угрюмо киваю.       — Эти все условия мы скрепим договором. Договор должен быть составлен по всем правилам и подписан Сенатом Саллиды.       — Ты понимаешь, о чем просишь?! Где я тебе возьму всех сенаторов Саллиды? — вскипаю я. — У них там сейчас резня, я понятия не имею, когда в следующий раз соберется Верховный Сенат!       — Ладно, ладно, — примирительно вскидывает ладони Одноглазый. — Пока будет достаточно и подписей сенаторов Кастаделлы. В качестве задатка. Но если ты вздумаешь меня надуть, — лицо пирата на миг превращается в хищную маску, — я найду тебя даже в пекле. И — кто знает? — может, следующий договор мне придется заключать с халиссийцами. А теперь давай поговорим о кораблях…       Я вижу, как побелели костяшки моих судорожно сжатых пальцев. Усилием воли заставляю себя разжать кулаки, и мы начинаем торговаться за городское добро, которое ни одному из нас не принадлежит.

***

      — Теперь вы убедились, что я был прав? — с торжествующим блеском в глазах воскликнул дон Хуан Толедо, окидывая взглядом остальных сенаторов. — Рабы показали свое истинное лицо. Их воровские законы, их так называемое самоуправление, палата черни — все оказалось притворством, не продержалось и двух месяцев! Все, чего они добивались, — это разграбить город, и наконец они сделали это!       Я невольно скосила глаза на единственного человека, который худо-бедно меня поддерживал — дона Леандро. Тот молча двигал скулами и смотрел на свои сцепленные в замок руки.       — Зато они ушли, — напомнил Пауль и многозначительно посмотрел на дона Толедо.       — Не все, — хмыкнул Аугусто Месонеро.       — Не все, — согласился Хуан. — Но теперь мы наконец-то можем собрать силы — констеблей, дозорные отряды, солдат — и раздавить оставшихся рабов!       Я содрогнулась и открыла было рот, чтобы произнести речь в защиту повстанцев, но меня опередил дон Леандро.       — Таким поспешным решением вы можете отрубить себе сразу обе руки, дон Хуан. А заодно и нам всем. Большая часть рабов выступила на столицу — в ответ на устроенную там резню. Удастся ли столичным войскам отбить их атаку? Я в этом не уверен. Силы нашей армии подорваны, враг прорвал границу и уже шагает по нашей земле. Что для вас важнее, дон Толедо — разделаться с оставшимися в Кастаделле рабами или укрепить с их помощью силы для отражения атаки халиссийцев?       — Вы полагаете, что рабы встанут бок о бок с нашими солдатами и будут воевать против халиссийцев? — с демонстративным недоверием спросил дон Хуан. — Против самих себя?       — Есть у меня кое-какие подозрения, — дон Леандро вдруг посмотрел на меня и тут же отвел глаза. — Впрочем, в этом надо убедиться. Однако мне кажется, что в рядах мятежников произошел раскол. Если склонить на нашу сторону тех, кто не ушел на столицу…       — При всем уважении к вам, дон Леандро, — фыркнул Хуан. — Но ваши идеи и предположения проваливаются раз за разом. Помнится, вы убедили нас ждать помощи от северян, не так ли? И где же она, эта помощь?       Сенатор Толедо бросил на меня обвиняющий взгляд, и я сжала губы. Из Аверленда действительно не было никаких вестей. Не вернулся даже посол, отправленный Джаем на переговоры…       — Еще более смехотворно надеяться на то, что рабы станут нас защищать, — презрительно искривил губы дон Хуан. — Предлагаю всем нам прямо сейчас проголосовать за подавление мятежа внутри Кастаделлы. Кто за?       Хуан Толедо первым вскинул руку, за ним, поколебавшись, последовал Аугусто Месонеро. Юный Стефан ди Альба, стрельнув глазами во все стороны, тоже неуверенно поднял руку. Спустя несколько мгновений донна Бланка Гарриди, гордо вздернув подбородок, присоединилась к ним.       Пока не случилось непоправимого, я поднялась со своего места.       — Я против. О чем вы только говорите! Я никогда не дам согласия на убийство людей! Вы хотите учинить в Кастаделле такую же резню, какую учинили в столице?       — Донна Вельдана права, — откинулся в кресле дон Леандро. — В худшем случае, разделавшись со столичными оборонными отрядами, ушедшие рабы вернутся к нам. И тогда мы уже не отделаемся разграблением домов. Сейчас нам надо вести разумную политику. Главная опасность для Кастаделлы — не рабы, пока они ведут себя смирно. Угроза идет из Халиссинии…       — Да, ситуация усугубилась, — неохотно признал дон Хуан, поерзав в своем кресле. — Вы предлагаете сидеть и ждать, чем закончится бойня в столице?       — Нет, не просто ждать. Мобилизировать армию. Быть готовыми прислать на границу подмогу. В конце концов, военные подчиняются муниципалитету! Я не могу понять, кто сейчас у мятежников верховодит. Их так называемый Освободитель исчез — вероятнее всего, ушел с остальными на столицу. Пусть наши солдаты разузнают, с кем из рабов можно иметь дело — и будем укреплять свои силы.       Каждый раз упоминание о Джае больно ранило меня в самое сердце. Мне до сих пор невыносимо было думать, что он мог так подло поступить со мной. Отдать команду разграбить поместья и уйти, не сказав ни слова… Забрать всех мужчин! В поместье остались только Вун, Ким и одноногий Зур, что только-только начал вставать и неуверенно ходить, опираясь на самодельный костыль.       Хоть бы им не пришло в голову забрать и Аро, который сейчас управлял плавильней на Драконьем Зубе…       В глубине души я понимала, что люди, лошади и припасы действительно нужны повстанцам, но как можно было забрать подчистую все?! Не оставив в хозяйстве ни единой лошади! Счастье, что мы успели вспахать и засеять землю, иначе отобрали бы последнее посевное зерно и заставили бы нас голодать. Но как теперь возить урожай?!       А ведь я едва не поверила ему, что он в самом деле заботится если не обо мне, то хотя бы о детях! И самое горькое… я жестоко ошиблась в мотивах Джая. Я-то была уверена, что он собирается защищать Кастаделлу, а он ушел разрушать города Саллиды, обуреваемый жаждой мести…       — Да, выступать против рабов сейчас опасно, — согласился вдруг с доном Леандро Аугусто Месонеро. — По меньшей мере, мы должны дождаться, чем закончится резня. Давайте лучше отправим предписание о мобилизации в муниципалитет.

***

      Время, словно сухой песок, просачивается между пальцев, убегает так быстро, что не успеваешь остановиться, оглянуться назад и сделать глубокий вдох.       Мы возвращаемся в Кастаделлу, каждый со своей маленькой победой. Горцы, дескарцы, пустынники, кочевники, лиамцы, жители Баш-Хемета — все откликнулись на призыв и прислали добровольцев. Наша армия вновь укрепляется на глазах.       Мы приходим вовремя: из столицы прибыли дурные вести. Остатки регулярной армии разбиты, город сожжен, мои недавние собратья по неволе идут в сторону границы, как саранча, сметая все на своем пути.       Меня тошнит от того, что я должен ударить в спину своим друзьям, с которыми плечом к плечу сражался против рабства.       Меня тошнит от того, что я буду воевать на стороне господ-рабовладельцев. После стольких лет беспомощности, пыток и унижений…       Но у меня нет выбора.       Теперь мы действуем на удивление слаженно. Получаем распоряжение муниципалитета, формируем отряды, собираем обозы — все, что удается собрать после разграбления города расторопными халиссийцами. Остается только выступить — и на этот раз поход будет последним. Либо мы победим, либо погибнем.       Пока еще не закатилось солнце, я составляю бумагу с условиями, которые обещал Одноглазому. Закончив, отправляюсь в поместье сенатора Гарденоса — единственного человека, в мудрости которого я почему-то уверен. Дожидаюсь, пока он придет из Сената и отдаю ему текст дерзкого соглашения. Объясняю, что выбора нет. Мы должны отдать часть кораблей, отдать Туманные острова, пообещать часть Халиссинии, пообещать им неприкосновенность — но любой ценой получить помощь пиратов. Дон Гарденос слушает молча, несколько раз перечитывает текст, кривит губы, но в конце концов кивает и обещает сделать все от него зависящее, чтобы сенат Кастаделлы — и в будущем сенат Саллиды — подписал это соглашение.       После этого мне остается сделать лишь одно.       Едва приблизившись к воротам поместья Адальяро, слышу звонкий детский смех. Почти на ходу соскакиваю с коня и наспех привязываю поводья к покосившемуся столбику, торопливо заглядываю во двор сквозь кованый узор на воротах.       Изабель Адальяро сидит на привычном месте, наблюдая за детьми. Я дергаю запертую калитку, и донна вздрагивает, бросает на меня встревоженный взгляд. Узнает, и на ее лице отображается странная гамма эмоций — удивление, смешанное… с облегчением? Пока я раздумываю, что бы это значило, она властно произносит:       — Вун, будь добр, открой калитку.       Бывший раб торопится выполнить приказ хозяйки и впускает меня. Встретившись со мной взглядом, хмуро кивает. Любопытно, улыбался ли этот малый хотя бы однажды в жизни?       — Здравствуй, друг. Спокойно ли в поместье?       — Спокойно, господин.       — Я тебе не господин, Вун, — невольно морщу нос. — Просто Джай. Я слышал, что поместье разграбили.       — Да, господин Джай, — спокойно говорит Вун, хотя в его темных глазах сквозит горечь. — Теперь тут больше нечего брать. Увели всех лошадей, птицу и скот. Зерно и муку тоже забрали.       Потрясенный, я даже забываю вновь упрекнуть его за «господина».       — И что, совсем ничего не осталось?!       Вун бросает на меня торопливый взгляд и тут же отводит глаза. С безотчетным стыдом понимаю: боится, что я тоже пришел грабить…       — Вун. Я не собираюсь отнимать хозяйское добро, — чуть было не добавляю «у своих детей», но вовремя спохватываюсь. — Клянусь, однажды я верну лошадей… Но я не могу уйти, обрекая женщин и детей на голод!        — Никто не голодает, господин Джай, — чуть расслабившись, говорит Вун. — Уцелели две козы да пять овец с ягнятами, что паслись тогда на предгорьях. И хромая несушка — будто знала, когда спрятаться, забилась в угол в сарае, не нашли ее. Мука пока есть — осталась та, что в тот час мололи на мельнице. Зур с двумя женщинами выходит на лодке в море, ловит рыбу. Через пару месяцев поспеет сорго, до той поры не пропадем: нас тут теперь не так уж много.       — Джай! — радостно кричит Габи и бежит мне навстречу, раскрыв объятия. — Ты пришел! А мама сказала, что ты больше никогда не придешь!       — Здравствуйте, леди Габриэла! — подхватываю невесомую кроху на руки и кружу ее вихрем над собой.       Так, как ей нравится. Она хохочет, нежные щечки разрумянились, светлые кудряшки разметались вокруг лица, кружевные юбки полощут легким парусом на ветру.       Маленький Алекс тоже подходит, на насупленной мордашке ясно читается обида. Но я не позволяю ему обижаться долго, опускаю Габи на землю, подхватываю сына и несколько раз подбрасываю в воздух, пока восторженная улыбка мальчишки не расплывается до ушей.       — Почему ты так долго не приходил? — спрашивает Алекс, когда я крепко прижимаю его к плечу, провожу ладонью по взмокшей детской спине.       — У меня были дела.       — Как у папочки и мамочки, в Сенате? — перебивает любопытная Габи.       — Вроде того, — воспоминание о Диего Адальяро отравляет радость от встречи с детьми, и я ставлю Алекса на место.       Он срывается и бежит к деревянной лошадке. Раньше я такой не видел — наверное, Вун смастерил… Мне на миг перехватывает дыхание, когда я с горечью думаю о том, что сам мог бы строгать игрушки своим детям. Учить их кататься на пони, водить к морю, удить рыбу…       — Джай, смотри, как я умею скакать! — Алекс мигом взбирается на конька верхом и демонстрирует свои умения. — Я вчера упал, но не плакал! А еще у меня меч, совсем как настоящий! Вот, смотри!       — Джай, а ты сделаешь мне лук? — дергает меня за рукав Габи. — Я хотела взять папочкин, но бабушка Изабель не позволила.       — Сделаю, но попозже, — невольно усмехаюсь, глядя на сынишку и дочь.       Может быть, в последний раз.       — Джай, а у нас в пруду распустились лотосы! Хочешь посмотреть? Они так пахнут!       Рядом с детьми теряю счет времени — кажется, проходит целая вечность до момента, когда снова хлопает калитка. Я оборачиваюсь и вижу Вель. Пришла пешком из Сената — к счастью, не одна, ее сопровождает Ким.       Оба одаривают меня холодными взглядами: она с молчаливым презрением, он — с затаенной ненавистью в глазах. Вель проходит мимо меня, словно я — пустое место. Забирает детей, объясняя, что скоро их позовут к ужину.       Ким останавливается перед хозяйкой, всем своим видом выражая молчаливый вопрос.       — Ступай, Ким, — говорит она.       Он уходит, и мы с Изабель Адальяро остаемся одни.       Донна сильно сдала за последние два месяца. Похудела, осунулась, взгляд темных глаз потускнел, черные некогда волосы теперь густо подернула седина.       — Донна Адальяро, — решаюсь я. — Я хочу поговорить с Вельданой.       — Хочешь — говори, — равнодушно пожимает плечом. — Я ей не хозяйка.       Я с недоверием смотрю на нее: неужели она так просто позволит мне, убийце ее сына, войти в дом?       — Только не знаю, захочет ли она говорить с тобой, — вдруг добавляет донна. — После того, как ты дал приказ разграбить поместье.       — Я не давал такого приказа, — тихо, но твердо говорю я, глядя донне в глаза. — Это были халиссийцы. Они узнали о резне в столице и ушли мстить, а по пути забрали в Кастаделле все, что могли.       — Где же ты был в это время? — укоризненно кривит губы Изабель Адальяро. — Защитничек…       — Я собирал армию. Завтра на рассвете мы выступаем в сторону границы.       — Уходишь? — тонкая бровь старой донны удивленно изламывается. — Собираешься воевать?       — Собираюсь.       — На чьей стороне? — ехидно уточняет она.       — Что? — ее глупый вопрос на мгновение сбивает с толку. — А как вы думаете? Здесь остаются моя женщина и дети. Я не могу допустить врага в Кастаделлу.       Ожидаю гнева, упреков, протеста, ожидаю ядовитых слов «она не твоя женщина», «это не твои дети» и «ты сам враг нашей семьи», но Изабель Адальяро молчит, ощупывает меня выцветшими глазами, вокруг которых появилась сеточка мелких морщин. Спустя вечность ее сухие губы размыкаются, и она задает вопрос:       — Значит, ты пришел попрощаться?       — Вроде того.       — Что ж, иди, раз решил, — она поднимается с места и расправляет на себе складки кружев, давая понять, что разговор между нами окончен.       Не заставляю себя упрашивать, вхожу в дом, мимоходом наслаждаюсь прохладой, сохраненной мраморными стенами. Из столовой слышится звон тарелок и детский щебет, но Вель там нет. Почти бегом поднимаюсь по лестнице, с колотящимся сердцем стучу в знакомую дверь.       — Входи, — раздается родной голос, от которого мучительно ноет в груди. — Скажи донне Изабель, что я не буду ужинать.       Осекается, увидев меня на пороге.       — Ты?       — Я.       — Зачем ты пришел?       — Поговорить.       — Мне не о чем с тобой разговаривать, — ее тон становится ледяным.       — Вель… Я не прошу невозможного. Просто выслушай меня.       — Я уже достаточно слышала. И видела. Больше не хочу.       Поджимает губы, садится за столик у окна и отводит взгляд.       Замолкаю. Рука теребит перевязь меча. Просить я никогда не умел. И никогда не был силен в разговорах с женщинами.       Просто впитываю ее взглядом. Стараюсь запомнить. Возможно, это последний раз, когда я вижу ее, и мне жаль, что все происходит… так.       Она молчит, а я жадно разглядываю ее. Между бровей залегла сердитая складка. Непослушные прядки выбились из незатейливого узла на затылке, невесомо касаются плеч. На тонкой шее бьется неугомонная жилка. Хотелось бы напоследок заглянуть в светло-серые, почти прозрачные глаза, но она прячет их от меня.       В горле становится сухо, и я с тоской поглядываю на кувшин, стоящий на столе. Надо говорить, раз пришел.       — Вель. Тебе лучше забрать детей и уехать на север. Во всяком случае, на время. Пока тут все не закончится…       — Я сама разберусь, что мне делать, — сухо произносит она, не повернув головы.       Тяжело вздыхаю. Ну что за упрямая женщина!       — Ты обижена на меня. Да, я обманул твое доверие. Наверное, ты ждешь от меня извинений… Но я не могу лицемерить. Будь у меня выбор — я поступил бы так же. Ты ведь знаешь меня.       — Я ничего от тебя не жду, — ее голос звучит безжизненно и глухо. — Знаю? О нет. Я понятия не имею, кто ты такой.       — Я не думал, что для тебя это важно. — Делаю глубокий вдох и долгий выдох. — И уж наверняка не важно сейчас. Но я расскажу, чтобы ты знала, кто я такой. Мое настоящее имя — Джайвел Хатфорд. Уроженец Аверленда, срединный королевский округ. Мой отец, Джейкоб Хатфорд, был баронетом и владел небольшим поместьем и скромными землями в западной части графства Эмбершир. Я был старшим сыном в семье и должен был наследовать титул, поместье и земли… Однако я всегда был упрям, как осел. С детства мечтал стать офицером и поступить на королевскую службу. Родители были против. И тогда я сбежал, присоединившись к вербовщикам в семнадцать лет. И почти сразу попал на юг, в Саллиду.       Приходится сделать паузу, чтобы прочистить горло. Украдкой бросаю взгляд на Вель: спина и плечи напряжены, взгляд по-прежнему опущен на гладкую деревянную столешницу. Не уверен, что ей интересно знать то, о чем я сейчас говорю, но другого шанса излить ей душу может не представиться. Возможно, вскоре история лейтенанта Джайвела Хатфорда останется лишь в ее памяти — хотя бы ненадолго.       — Я начал с простого солдата. Тогда я гордился тем, что всего добиваюсь сам, а не благодаря дворянскому происхождению. Неплохо продвигался по службе. Целых три года мне довелось прослужить в королевском флоте, в том числе гоняя пиратов у берегов Саллиды. Не знаю, слышала ли ты об Одноглазом… Легендарный пират. Неуловимый. Много крови он выпил — и у северян, и у южан. Я мечтал поймать его живым и получить за его поимку чин капитана. Дважды я был очень близок к мечте. В первый раз я лишил его глаза. А во второй раз он лишил меня свободы.       Слова внезапно застревают в горле — все еще больно было вспоминать тот страшный день, так безжалостно изменивший мою жизнь.       — Тогда я заманил его в ловушку, устроенную близ Туманных островов. Протаранил и взял на абордаж пиратскую шхуну. Но оказалось, что в ловушку угодил я сам. Нас окружили пиратские корабли. Сражение было недолгим. Нас взяли в плен. Большинству офицеров удалось освободиться — за них дали выкуп. Я бы написал родным, но Одноглазый не дал мне такой возможности. Я был продан вместе с остатком команды на торгах в приграничье Саллиды.       Вижу, как дрожат губы Вель, как сильно она сжимает пальцы, сцепленные в замок. Но она молчит, и я после паузы продолжаю:       — Первое время я еще пытался бороться. Говорил, что я северянин, но никто не обращал на это внимания. Первый хозяин, который купил меня на торгах, в ответ на попытку объясниться едва не вышиб из меня дух и пригрозил отрезать язык, если буду болтать. Второй хозяин… впрочем, ни к чему столько скучных подробностей. Скажу лишь то, что я посылал столько писем семье, своему боевому командиру и королю Аверленда, сколько мог передать с помощью случайных добрых людей… Надо ли говорить, что я не получил ответа и никто не явился меня выручать?       Дыхание перешибает, и я ненадолго умолкаю, погружаясь в воспоминания. Тяжело заново хоронить надежды, которые уже никогда не возродятся.       — Много позже я узнал, что родители умерли от легочной хвори. А лейтенант Джайвел Хатфорд в Аверленде значится погибшим в бою. И тогда я понял, что моя жизнь больше не имеет смысла. Что было дальше — ты знаешь. Когда я приготовился умереть… на Арене появилась ты.       — Я хотела тебя спасти, — ее дрожащий от гнева голос звонко рассек тишину пожираемой сумерками комнаты. — Тебя и других людей. А ты обманул меня. Втерся в доверие, манипулировал мной, пользовался моим телом, даже сына ждал только затем, чтобы можно было избавиться от Диего!       Светлые глаза мечут молнии, но у меня нет сил оторваться от них.       — Да. Я не стану оправдывать себя. Признаю, твой красавчик был нужен мне мертвым. Как ты сама понимаешь, я не мог сказать тебе всей правды, не мог сказать, что место в Сенате должна занять ты, как мать наследника. А потом… все стало сложно. Я полюбил тебя. А мои дети полюбили его. Я отменил казнь Диего, ради тебя и детей. Его смерть в самом деле была случайностью.       Некоторое время она смотрит на меня, губы дрожат, словно она хочет что-то сказать... Но в конце концов вновь отворачивается к окну и глухо бросает:       — Уходи.       — Может быть, ты никогда меня не простишь. Но надеюсь, однажды поймешь. Без смертей и крови войны не выигрываются, Вель. Мы покончили с рабством в Кастаделле, и это главное. Много жизней было принесено в жертву, но теперь…       — Теперь ты добился, чего хотел. Уходи.       Ее голос дрожит от обиды. Обида переполняет и меня самого.       — Да, добился, — горько хмыкаю я. — Моим домом была рабская конура, а стала трибуна на Арене. Моим богатством были ошейник и цепи, а теперь конь да меч. Любимая женщина была чужой женой, а теперь меня ненавидит. Мои дети… носят чужое имя и никогда не назовут меня отцом.       Она вздрагивает, бросает на меня пылающий жаром взгляд, ее губы то размыкаются, то снова сжимаются, но слова, рвущие ей душу, так и остаются невысказанными.       — Возможно, это больше, чем я заслужил. Просто знай: я люблю тебя, Вель. Тебя и наших детей.       Теперь я все сказал. Медленно, словно преодолевая толщу вязкого меда, поворачиваюсь и иду к двери. Каждый шаг дается с огромным трудом, ноги словно налиты свинцом. Часть души рвется наружу, хочет остаться с ней. Сейчас бы сгрести ее в объятия, надышаться запахом волос, прижаться губами к нежной шее. В грохочущем сердце еще теплится надежда, что за спиной раздастся тихое «Джай», что Вель подойдет, обнимет за плечи, прильнет к спине…       Но она молчит, а я берусь за ручку. Еще шаг — и тяжелая дверь разделяет нас — возможно, навсегда.       По эту сторону двери шаги даются легче. Выходя из поместья, бросаю взгляд на детскую деревянную лошадку, брошенную на лужайке. Габи и Алекса нет во дворе.       Что ж, так даже лучше.       Тяжело, как старик, взгромождаюсь на коня и направляю его прямиком к военным казармам.       Выступаем на рассвете.