Рай с привкусом тлена

      Весть о безоговорочной победе и скором возвращении армии домой достигла Кастаделлы на много дней прежде самих победителей. Гонцы мчались в города Саллиды во весь опор, не щадя лошадей, не зная сна и отдыха. Но надежда на победу забрезжила значительно раньше, вскоре перейдя в уверенность: когда порт заполонили корабли северян. Флот останавливался ненадолго: только чтобы пополнить запасы воды и провизии да передать груз и добрые вести для южан. Перепало и мне: дядюшка не смог приехать сам, зато отправил пухлый сверток с письмами от семьи, северные гостинцы и увесистый мешочек с серебром и золотом. В письме он снова настойчиво предлагал мне возвращаться в Аверленд. «Ты и дети будете здесь в безопасности. Не волнуйся ни о чем: без поддержки ты не останешься. Лорд Хемилтон — помнишь его? — теперь тоже вдовец, в одиночку воспитывающий сына. Он готов просить твоей руки, как только вернешься…»       Я прижимала к губам скупые строчки дядюшки, поливала слезами ласковые увещевания тетушки, улыбалась сквозь слезы рассказам кузин — у старшей, Мари, в счастливом браке уже подрастало двое сыновей, а младшая, Эллен, совсем недавно вышла замуж… Никакого лорда Хэмилтона я не помнила. Да и не нужен мне ни далекий северный лорд, ни даже Аверленд — если рядом со мной не будет Джая…       Все последующие недели я могла лишь истово молиться Творцу, чтобы армия северян подоспела на подмогу вовремя.       И вот этот день настал: нищие уличные мальчишки обежали с утра каждый дом в Кастаделле в надежде получить медяк за новость о показавшихся на горизонте всадниках. Задыхаясь от волнения, я вручила босоногим вестникам целую пригоршню медяков и, на ходу предупредив Изабель, что есть духу понеслась на городскую площадь.       Очень скоро я смешалась с толпой. Горожане — большей частью женщины, дети и старики — высыпали на улицу и гудели единым возбужденным пчелиным роем: регулярные войска Саллиды возвращались домой. Возвращались с победой, но главное — возвращались живыми.       Во всяком случае те из них, кто не сложил голову в пустынях Халиссинии.       Самые нетерпеливые не стали дожидаться на площади и ринулись навстречу победителям по дороге, ведущей к восточным городским воротам. Разумеется, я была среди них.       На меня мало кто обращал внимание. Платья я теперь носила скромные и неброские — по негласной военной моде, а голову покрывала невзрачной кружевной накидкой цвета жухлой травы. Да и мало кто оглядывался по сторонам: все взгляды женщин, ожидающих возвращения своих мужчин, были прикованы к горизонту.       И вот показались силуэты первых всадников. Я шепотом возносила молитву Творцу: пусть среди них окажется Джай! Флотилии северян и южан, возвратившиеся раньше пехоты и конников, принесли весть о том, что Джайвел Хатфорд — большой командир, теперь уже полковник. Так кому же, как не ему, возглавлять войско победителей? Если только ничего не случилось в дороге… Ведь ходили и мрачные слухи о жестокой пустынной горячке, безжалостно косившей ряды храбрых воинов.       Сердце билось в груди, словно пойманная в сети рыба. Дыхание терялось в гортани, и мне требовалось прикладывать усилия, чтобы ухватить глоток знойного воздуха. Я жадно всматривалась в размытые фигуры верховых, окутанные зыбким маревом над раскаленной брусчаткой, но не узнавала никого. Один воин, другой, третий — они улыбались, искали в толпе родных, выкрикивали имена. Радостные женские возгласы раздавались то тут, то там: семьи воссоединялись, жены обнимали мужей, матери плакали от радости на груди сыновей.       Первый горестный вопль ворвался в мелодию радости и торжества фальшивой, неправильной нотой. Я вздрогнула, оглянувшись на крик: женщина, вцепившись в запыленный мундир солдата, стенала, запрокинув голову — очевидно, получив дурные вести. Ее громкие, отчаянные рыдания прошлись неприятным холодом по позвоночнику.       Святой Творец, молю тебя, не дай мне сегодня повода кричать от горя так же, как кричит эта женщина.       Святые угодники, я бы отдала что угодно — свою кровь, свою жизнь, свою свободу — лишь бы Джай сумел выжить.       Людей на дороге прибывало; человеческие ручейки смешивались, схлестывались, растекались в разных направлениях: горожанки с лицами, озаренными надеждой, вереницами тянулись к воротам из города; воссоединенные семьи, напротив, возвращались в город; прибывающие верховые солдаты кружили повсюду, озираясь и вглядываясь в лица встречающих. Все труднее становилось отыскать друг друга в этом живом, дышащем, трепещущем море. Все вокруг кричали, размахивали руками, обнимались, плакали или смеялись: голова кружилась от человеческого водоворота. Толпа сгущалась; кто-то случайно толкнул меня локтем в спину, и я едва не угодила под копыта лошади. Молодой мужчина придержал меня за плечо и широко улыбнулся, встретившись со мной взглядом.       — Хатфорд, — произнесла я, не узнавая свой голос. — Вы не видели полковника Джайвела Хатфорда?       Пересохшее горло издавало глухие, сдавленные, сиплые звуки. Мужчина виновато улыбнулся, не расслышав меня в общем гвалте, и двинулся дальше.       Людей было очень много, лица мелькали перед глазами, сменяя друг друга — но ни одно из них не принадлежало Джаю.       Накидка сползла с головы на плечи, скользнула вниз, и я подхватила ее дрожащими руками, скомкала в липких от холодного пота ладонях. Сквозь толпу я пробиралась все дальше и дальше к воротам, не желая терять надежду…       Солдаты шли, шли и шли, долго, степенно, неторопливо. Солнце встало уже высоко над городом, когда следом за поредевшей конницей показались обозы. Они тянулись длинной чередой, а моя надежда таяла с каждой новой повозкой. Среди больных и раненых, что могли поднять головы над краем телег, я не видела знакомого лица. Но что, если он там, один из них, в беспамятстве истекает кровью или сгорает в лихорадке? Что, если он так и умрет, не дождавшись помощи?       Я совсем растерялась. Нутро изнутри выжигала черная горечь. Что делать теперь? Бежать в муниципалитет? Кто-то же должен подать туда списки тех, кто…       Резко тряхнув головой, я отогнала страшные мысли. Нет, такое попросту невозможно! Откинув со лба выбившиеся из прически волосы, я воинственно сжала кулаки и решила, что не стану изводить себя дальше. Прямо сейчас подойду к ближайшему солдату из сопровождавших обозы и спрошу его о судьбе Джая. Ведь не могут они не знать, где их командир?       Взгляд упал на одинокую фигуру воина, чей крупный конь с массивной холкой медленно, словно бы нехотя переступал длинными мускулистыми ногами. Широкие плечи всадника устало ссутулились, голова понуро свесилась вниз, слипшиеся от пота пряди волос прилипли ко лбу и вискам.       Светлые пряди.       — Джай! — воскликнула я, задохнувшись от нахлынувшего облегчения.       Он вздрогнул, услышав свое имя — хотя вопль мой скорее напоминал крик полузадушенной вороны, а не человеческий голос, — и поднял голову, изумленно распахнул глаза, отливающие лазурью неба.       — Вель…       Он не произнес мое имя вслух, а лишь шевельнул губами — сухими, потрескавшимися, с кривоватым розовым шрамом в углу рта.       — Джай! — я трясла головой, будто умалишенная, не веря глазам и отчаянно желая верить. — Ты живой!       Он соскочил с коня и ринулся навстречу, словно желал сходу заключить в объятия. Но на расстоянии вытянутой руки замер, нерешительно оглянулся и вновь растерянно посмотрел на меня.       — Вель… ты пришла!       — Пришла, — подтвердила я и улыбнулась, смахнув с ресниц непрошеные слезы.       Невыносимо хотелось обнять его, прижать непокорную голову к сердцу, но остатки разума в моей перегревшейся голове еще сохранились.       Вдова сенатора не имела права на людях обниматься с неженатым мужчиной, своим бывшим рабом, пусть даже теперь и полковником регулярных войск. И даже если сейчас никому на всем белом свете не было до нас никакого дела, я не могла позабыть о приличиях.       — Пойдем домой? — спросила я с надеждой.       Он улыбнулся в ответ — и серые глаза засияли небывалой теплотой.       — Поедем, — он по-мальчишески взъерошил изрядно отросшие слипшиеся волосы и кивнул в сторону заскучавшего коня. — Позвольте подвезти вас к поместью, госпожа сенатор?       — Будьте так любезны, господин полковник.       Не давая мне опомниться, Джай подхватил меня за бедра и усадил в седло. Охнув, я ухватилась обеими руками за высокую луку и поерзала, пытаясь удержаться боком в мужском седле. Успокоив заволновавшегося коня, он единым слитным движением сунул ногу в стремя и взмыл ввысь, усаживаясь позади, на лошадином крупе. Возмущенное животное попыталось взбрыкнуть, но Джай уверенным движением поводьев и силой бедер удержал его на месте.       Он направил коня на обочину медленным шагом, давая проход обозу и скрывая меня от досужих взглядов широкими плечами.       — Как дети? — над ухом от близкого движения горячих губ шевельнулись волоски.       Я позволила себе прижаться спиной к груди Джая и вдохнула запах — крепкий, терпкий, такой родной. Раскрытая мужская ладонь прильнула к моему животу, крепче удерживая меня в седле. Я как будто захмелела, вся окутанная близостью Джая — бесстыдной, запретной, сладкой…       — Дети здоровы, — опомнившись, ответила я.       — Хвала небесам, — скорее почувствовала, чем расслышала я в хриплом дыхании.       Его губы мимолетно скользнули по краешку уха, и я резко выдохнула, отпрянув, словно к спине прислонили раскаленную сковородку. Его прикосновения творили со мной нечто невероятное: тело, взмокшее от невыносимой жары под плотным платьем, плавилось воском и млело в желанных объятиях. Казалось, еще немного — и я совсем потеряю стыд, повернусь к Джаю лицом и раскрою навстречу губы…       — Вель, — шепнул он, вновь прижимая меня к себе — слишком тесно, чтобы можно было этому противиться. — Я знаю, спрашивать о таком сейчас неуместно и глупо… Но я должен знать.       — Что? — мое бедное сердце затрепыхалось в груди раненой птицей.       — Простила ли ты меня?       Я жадно втянула ртом воздух и перестала дышать. Бедром под ворохом юбок я ощущала напряжение его крепкого бедра.       — Прошу, ответь. Ты… мне кажется, ты сейчас снишься мне. И я не хочу отпускать этот сон. Ты даешь мне надежду, понимаешь? Мне надо знать… иначе я потеряю остатки рассудка.       — Разве… ты не получал моих писем? — я наконец обрела возможность говорить.       — Писем? Нет. Разве ты писала мне?       — Творец… когда ты ушел, я так корила себя, что не сказала ни слова на прощанье! Я не знала, Джай! Не знала, что не увижу тебя так долго… Да, я писала тебе письма — но, видимо, они не нашли к тебе дороги… В них я просила у тебя прощения.       — Вель! — он шумно выдохнул, всколыхнув волосы у меня на макушке, и, уже не таясь, прильнул сухими губами к моему виску. — Теперь я могу дышать.       — Ты не знал, — настал мой черед желать откровений. — Но вернулся сюда. Если бы мы не встретились на дороге, ты… скажи, ты бы пришел ко мне?       — Куда бы еще я мог прийти? — хмыкнул он негромко.       — Я боялась, что ты не захочешь возвращаться. Что уедешь на север…       — Вель… Мое сердце осталось здесь, с тобой. С Габи и Алексом. Даже если мне пришлось бы подохнуть от тоски у ворот твоего дома, как изгнанный пес, я все равно пришел бы.       Мою грудь затопило невозможным, всепоглощающим счастьем.       — Джай! — имя любимого щекотало губы, рвалось наружу, сладостью разливалось на языке.       — Люблю тебя…       Его губы скользнули ниже — по линии скулы, по щеке, нырнули под подбородок.       — Погоди, — задохнулась я, отрезвленная слишком резвым движением лошади. — Не сейчас… Давай хоть приедем.       — Вель… Я, наверное, спятил, но я хочу тебя прямо здесь.       — На коне? — глупо улыбнулась я.       — На коне… без коня… на этой пыльной дороге, на глазах у всех — мне все равно, — жарко шептал он, зарываясь носом мне в волосы и недвусмысленно поводя бедрами. Я не знала, радоваться или печалиться, что наши тела разделены задней лукой седла. — Я определенно спятил.       — Как я скучала по тебе, — совершенно разомлевшая в потоках любви и желания, исходящих от него жаркими волнами, пробормотала я и откинула голову ему на грудь.       Он хрипло выдохнул, его пальцы заскребли по рельефным строчкам на корсаже платья. Мы незаметно свернули с центральной дороги в тихую улочку и теперь были скрыты от посторонних глаз. Джай, словно испытывая мою выдержку на прочность, накрыл ладонью верхнюю часть моего бедра и прихватил губами мочку уха.       — Джай, молю, не сейчас! — заскулила я, совершенно не способная к сопротивлению.       Усилием воли — я могла бы поклясться, что услышала, как скрипнули его зубы, — он поднял голову и пустил коня быстрым шагом. Я охнула, вновь хватаясь за потертую луку: держаться по-дамски в мужском седле оказалось дьявольски неудобно. Зато неудобство послужило нам хорошую службу: не отвлекаясь на объятия и поцелуи, мы скорее достигли начала богатого квартала, откуда до поместья Адальяро было рукой подать.       Пытаясь справиться с недовольным конем, которому приходилось нести двойную тяжесть, Джай покрепче перехватил поводья и попутно скользнул предплечьями по моим плечам. Я открыла было рот, чтобы ласково осадить его, но мои слова внезапно прервал тихий свист стрелы.       Я вскрикнула от неожиданности; лошадь взмыла на дыбы, едва не сбросив нас обоих, и шарахнулась вбок. Джаю чудом удалось удержаться верхом и удержать меня; он навис надо мной, защищая от опасности своим телом.       — Ты цела?! — крикнул он прямо мне в ухо, оглушая снова.       — Да, а ты?!       — В порядке, — процедил он сквозь зубы и медленно развернул лошадь в сторону мангровых зарослей на пологом морском берегу. — Прими поводья.       — Зачем? — испугалась я еще больше.       — Я возьму аркебузу. Осторожно направляй лошадь к берегу, надо найти и пристрелить ублюдка, — он нетерпеливо сунул мне в руки ремни узды, одновременно балансируя на лошади так, чтобы закрыть меня от берега своим телом.       — Джай, опомнись! Если стреляли в нас, нам лучше убираться отсюда, немедленно! — истерически взвизгнула я.       Он еще мгновение помедлил, всматриваясь в густые заросли, а затем шумно выдохнул.       — Ты права. Тогда убираемся, пока он не выпустил следующую стрелу. Держись крепче.       Мне осталось лишь последовать совету: Джай развернул лошадь и пришпорил ее, пуская быстрым шагом, почти рысью. В считаные мгновения мы достигли ворот поместья. К счастью, Вун подстригал кусты на лужайке близ въезда; завидев нас, он отбросил садовые ножницы и поспешил отпереть ворота.       — Госпожа, эээ… господин, — бедняга от изумления растерял все слова, увидев Джая.       — Вун, дружище! — тепло улыбнулся Джай. — Ну какой я тебе господин?       Вун лишь склонился еще ниже и поспешил помочь мне спуститься на землю. Джай соскочил почти одновременно со мной и отдал ему поводья.       — Прошу тебя напоить и накормить бедолагу — он изрядно устал с дороги. Только ставь его подальше от остальных лошадей: злобный дьявол кусается, что твой крокодил.       — У нас уже давно нет ни одной лошади, господин, — тихо молвил Вун, не поднимая глаз.       — Ах да, — растерянно посмотрел на меня Джай. — Прости, я забыл…       — Пойдем, тебе стоит вымыться и переодеться к ужину. Вун, дети в доме?       — Донна Изабель повела их в сад, госпожа.       Я заметила легкое разочарование в глазах Джая — вероятно, ему не терпелось увидеть детей. Но мне хотелось утащить его подальше от любопытных глаз прислуги, и особенно глаз свекрови. Уж если и придется объясняться, зачем я привела его в дом, то пусть это случится после того, как я хотя бы несколько мгновений побуду с ним наедине…       — Хорошенько запри ворота, Вун, — велела я, вспомнив о выстреле. — На улицах вновь разгулялись разбойники.

***

      Поместье почти не изменилось — здесь все так же витает аромат южных цветов, апельсинов и подстриженной травы. Но все эти запахи — домашние, уютные — не идут ни в какое сравнение с опьяняющим, притягательным запахом Вель. Весь последний год только мысли о ней поддерживали во мне необходимость жить, но теперь мое естество взбунтовалось против столь долгой разлуки. Я хочу ее так, что темнеет в глазах, что теряет значение, кто я и где я, имею ли я право коснуться этой женщины.       К счастью, на лужайке, кроме Вуна, никого. Мы молча поднимаемся по ступенькам и пересекаем пустую веранду. За порогом меня принимает в объятия мраморная прохлада дома. Здесь тоже пусто и тихо, эхо наших шагов разносится в дальние уголки холла, лишь с кухни доносятся приглушенные будничные звуки: звон посуды, стук кухонных ножей, голоса прислужниц и отрывистые окрики Нейлин.       Я поднимаюсь вслед за Вель по лестнице на второй этаж, попадаю в знакомый коридор. Воспоминания будоражат, еще быстрее разгоняют по жилам кипящую кровь: в этой части дома я провел самые сладкие, самые ценные для меня мгновения… Здесь Вель впервые стала моей, здесь родились мои дети.       Телохранителей нет. Нет Кима и вездесущих служанок: Лей теперь вьет собственное гнездо в Халиссинии, а Сай… Что Сай? Ушла? Вышла замуж? Осталась с Вель и заботится о детях?       Едва вспомнив о ней, тут же забываю: Вель поспешно втаскивает меня за руку в спальню и порывисто закрывает тяжелую дверь.       — Джай!       В ее голосе слышу столько пережитых страданий, столько отчаяния, столько любви!       — Моя Вель! — хрипло шепчу я и наконец-то сгребаю ее в объятия.       От меня несет похлеще, чем из нечищеного стойла, и я знаю, что для ее тонкого обоняния этот смрад из смеси дорожной грязи, нестираной одежды и конского пота, должно быть, невыносим, но я ничего не могу с собой поделать. Близость Вель — реальной, доступной, живой — напрочь отшибает мозги, оставляет во мне только инстинкты.       В исступленном желании доказать себе — и всему миру! — что я жив, что люблю и намерен получить свое, — дрожащими руками расстегиваю поясной ремень, дергаю завязки штанов, освобождая ноющий от желания член, прижимаю Вель спиной к стене, лихорадочно задираю раздражающе длинные юбки и сжимаю ладонями гладкую кожу упругих бедер.       — Джа-ай… — запинаясь, шепчет она, запрокидывая голову и закрывая глаза.       Сейчас я не способен на прелюдии. Словно одержимый демонами, подхватываю ее под ягодицы и врываюсь в жаркое, скользкое лоно. Выдыхаю, впиваясь пальцами в нежную плоть и наваливаясь всем телом на свое хрупкое сокровище.       Ее стоны окончательно затмевают мне разум. Сквозь расплывчатую красноватую пелену вижу край белого бедра посреди бесстыдно задранных нижних юбок: колени Вель крепко обхватывают мои бедра; я слышу, как глухо и ритмично стучат о стену сползшие по расстегнутой перевязи ножны. Но эти краткие проблески мыслей вскоре меркнут, освобождая выход звериному желанию обладать своей женщиной.       Помутневшим сознанием слышу голос, но не могу, не хочу, не способен разобрать, что она говорит. Я мотаю головой, как упрямый баран, и бессвязно мычу, раз за разом вжимая Вель в стену собственным телом.       И только когда острое, невыносимое удовольствие разрывается в паху и мучительно-сладко растекается по жилам, я возвращаю себе способность слышать, видеть и мыслить.       — Что, родная? — сипло шепчу я, понимая, что во рту уже давно до самого горла простирается Халиссийская пустыня.       Тело Вель расслабленно покоится на моих дрожащих руках. Я не могу ее отпустить, склоняю голову ниже и жадно слизываю капельки соленой испарины, выступившие на нежной шее.       — Так… нельзя, — повторяет она и склоняет голову мне на плечо.       — Как, душа моя? Тебе… было больно?       — Н-нет, — издает полустон-полувздох. — Но мы… не должны…       Я наконец-то разжимаю пальцы, впившиеся в мягкие бедра, жадно провожу ладонью по манящей округлости ягодицы.       — Почему… не должны? — тяжело дыша, пытаюсь поймать бешеный ритм своего сердца. — Разве ты… не хотела?       — Джай, — она прикусывает губу и сползает с меня, на ходу поправляя юбки. — Я больше не замужем.       — Я помню, — хмыкаю кисло. — И рад, что за этот год ты не успела выскочить замуж еще за какого-нибудь напыщенного дона.       — Ты что, не понимаешь? — она слабо упирается руками мне в грудь и отталкивает от себя. — Что будет, если у меня родится ребенок?       — О… — до меня доходит смысл ее слов, и теперь я готов провалиться сквозь землю от стыда. — Прости, Вель… Я не подумал…       Это правда — думать еще каких-то пару мгновений назад я был совершенно не способен.       Она печально вздыхает и поводит плечом. А я снова сгребаю ее в объятия, тону в восхитительном запахе растрепанных волос и бормочу ей в ухо между легкими поцелуями:       — Ну прости, родная. Я уверен, все обойдется. У нас ведь никогда не получалось с первого раза.       — А если…       — Если… — перебиваю я, морщась от чувства вины и целуя точеный носик. — Тогда тебе придется либо родить бастарда, либо выйти замуж за бывшего раба.       — Тебе все шуточки! — она вновь отталкивает меня от себя, но я слышу в ее ворчании ласковые нотки — значит, сердится не всерьез.       Но не успеваю выдохнуть с облегчением, как на меня вновь накатывает волна страха. А что, если она в самом деле решит выйти замуж за человека, равного ей по статусу?       Меня прошибает холодным потом.       — Прости, Вель… правда, впредь я буду осторожен.       — Я надеюсь, — она сменяет гнев на милость и утыкается лбом мне в грудь. — Давай-ка я помогу тебе вымыться.       — Я сам, — возражаю нехотя.       Мне не хочется выпускать ее из объятий. Хотя еще немного, и от смрада, пропитавшего мою одежду, она наверняка лишится чувств. Обнимаю ее, дышу ею, живу ею… и вдруг вздрагиваю от резкого скрипа открываемой двери.       Вель мгновенно отстраняется и загораживает меня собой. Я лихорадочно поправляю штаны и застегиваю ремень, пожирая глазами замерших у порога детей. Как они выросли! Алекс обогнал в росте Габи, а моя малышка стала настоящей красавицей…       — Это моя мама! — грозно хмурится мальчик, вырывает руку из хватки изумленной Сай, делает шаг вперед и враждебно глядит на меня. — Отойди от нее!       Его рука сжимает потемневший от времени деревянный меч.       — Сандро… — произносит Вель срывающимся голосом. — Сынок… Это ведь Джай! Разве ты не узнаешь его?       — Джай! — в ясных серых глазах Габи вспыхивает узнавание. — Мама, это Джай! Он приехал с войны!       — Ты помнишь… — бормочет Вель и взволнованно оглядывается на меня. Я вижу, как дрожат ее губы. — Ты помнишь Джая, Габи?       — Помню! Он подбрасывал меня, и я летала! — личико дочери расплывается в улыбке. — И он обещал мне сделать лук! Я хотела забрать папин, но Ким не дает…       — Сделаю, непременно, — обещаю я, но при слове «лук» в голову закрадываются смутные подозрения. — А где сейчас папин лук, Габи?       — У Кима!       — А где Ким?       — Ушел и еще не пришел.       — Хм-м-м…       Ловлю тревожный взгляд Вель — ее посетили те же подозрения. Но мне не хочется портить этот радостный миг. Я так соскучился по любимой женщине, по детям. Хочу их обнять, всех троих сразу, но Вель успевает быстрее:       — Сай, отведи детей в комнату Диего и переодень их к обеду. Моя купальня потребуется Джаю. И распорядись на кухне, что потребуется еще один прибор.