Рай с привкусом тлена

      Спросите меня, в каком месте мира я хочу оказаться меньше всего, и я отвечу — в Халиссийской пустыне. Днем здесь жарче, чем в пекле, а ночью до костей пробирает холодом. Мы идем уже больше недели, но видим вокруг всегда одно и то же: горячие, зыбкие, послушные ветрам песчаные дюны. Это угнетает.       Проклятый песок забивается всюду: в глаза, в нос, в рот, в уши; кажется, мы даже гадим песком. Глотаем сдобренные песком черствые лепешки и запиваем их мутной теплой водой, в которой плавают крупинки песка. Но даже такую воду приходится беречь: обозам по пустыне не пройти, всю снедь приходится тащить нескольким купленным у кочевников верблюдам, а последний из северных притоков реки Трехглавой мы миновали три дня тому назад.       Иногда мы видим следы пребывания халиссийцев, что прошли перед нами: по истоптанным барханам, по обглоданным лошадьми чахлым кустарникам, по оброненным тут и там конским подковам, еще не до конца утонувшим в песке. Но нагнать их не получается: кажется, они всегда на два шага опережают нас. Днем идти невозможно: даже выносливые южные лошади выбиваются из сил на такой смертельной жаре. Встаем ранним утром, едва над пустыней начинает сереть рассвет, и идем почти до полудня; следующий переход приходится на вечер, после того как испепеляющее солнце склоняется за горизонт.       Среди ночи делаем привал, чтобы ухватить несколько коротких часов сна в леденящем холоде. Дрова тоже приходится беречь: для ночного костра используем собранные за день комья катун-травы, но тепла она дает мало, да и сгорает быстро.       Прищурившись, смотрю на огонь и невольно потираю основания пальцев на ладонях. Чем дальше ухожу от Кастаделлы, тем сильнее меня одолевает тоска по Вель. И тревога — за нее и детей. Закрываю глаза и представляю, будто она сейчас здесь, склоняется над моими руками и трогает пальцами зажившие шрамы от ожогов, свежие мозоли, оставленные поводьями. «Джай, — говорит она в моем воображении. — Что это?..»       — Что это? — врывается в задремавший рассудок окрик дозорного.       Я трясу головой, прогоняя незаметно подкравшийся сон, несколько раз моргаю и всматриваюсь в горизонт. В последнее время стал замечать, что зрение ухудшилось. То ли возраст сказывается, то ли плохая наследственность, то ли старая травма от щита Несущего Смерть… Никому не говорю, что начинаю слепнуть: нельзя показывать слабость перед бойцами. Но не надо обладать зоркостью орла, чтобы разглядеть на горизонте крошечные светящиеся точки.       Вражеские огни.       Они повсюду. Справа, слева, сзади и спереди. Кольцо замкнулось.       Я не ощущаю досады. Не ощущаю тайного злорадства. Не смотрю на выскочивших из укрытий сонных генералов с превосходством — мол, я же говорил!..       Не чувствую страха. Просто принимаю как данность. Этого следовало ожидать.       В мгновение ока лагерь саллидианцев поднимается по тревоге. Кольцо огней становится шире — и при этом будто бы сжимается. Кажется, я даже различаю в холодном воздухе пустыни воинственный звук барабанов. Нам дают понять, что из ловушки не выбраться.       — Сколько их там? — озабоченно спрашивает маршал.       — Темно, не видать, дон ди Мендес, — рапортует дозорный.       Я замечаю, как кончики пальцев солдата нервно подрагивают.       — Сколько их может быть? — обращается маршал уже ко мне.       — Полагаю, что много, — отвечаю как есть. — Они точно знают, сколько нас, и наверняка уверены в своем численном превосходстве. Иначе не обнаружили бы себя.       Маршал смотрит на меня испытующе, как будто ждет чудесного решения. Но время чудесных решений закончилось еще на границе.       — Мы примем бой, — говорит он с вызовом, продолжая почему-то смотреть на меня.       Как будто я собираюсь спорить.       — Да, господин маршал, — отвечаю по уставу, поднимаясь на ноги. — Мы примем бой, другого выхода нет.       — Отправить разведчиков, — принимается раздавать команды маршал. — Обеспечить заграждения. Полкам построиться в круговую оборону, с достаточной свободой маневра. Укрыть продовольствие, подготовить запас стрел, болтов и пуль, в центре расположить резерв из сильнейших бойцов.       — Господин маршал! — вклинивается в речь главнокомандующего один из дозорных. — К вам переговорщик.       — Переговорщик? — изумляется генерал Серрано. — С каких это пор халиссийцы начали проводить переговоры перед боем?       — Веди сюда, — не обращая на него внимания, велит маршал.       Приводят тщедушного полуголого паренька — не старше двенадцати лет. Хитрый ход. Такого не жаль потерять в качестве бойца, если его решат умертвить, и при этом возраст позволяет надеяться на милосердие врага. Но что он может сказать умудренным в боях взрослым донам?       Паренек смотрит волчонком, но держится со знаменитым халиссийским достоинством.       — Кто прислал тебя? — спрашивает маршал на южном наречии, но мальчишка непонимающе мотает головой. Я повторяю вопрос на халиссийском.       — Мой командир, — с готовностью отвечает переговорщик.       — И что он велел передать? — хмурится маршал.       — Со мной должен идти человек по имени Джай, — с вызовом приподнимает острый подбородок черноглазый мальчишка. — Командир будет говорить только с ним.       Маршал недоуменно косится на меня, передергивает плечами. Я молчу, хотя понимаю, что вызвать на переговоры именно меня мог только один человек.       — Сколько вас? Как построены? Какое оружие? Когда нападете? — начинает забрасывать паренька вопросами главнокомандующий, но тот лишь упрямо стискивает губы и мотает головой.       — Поджарить ему пятки, и сразу разговорится! — раздраженно рявкает генерал Серрано.       — И даже тогда он не скажет, — встаю на защиту паренька. — Он халиссиец. Поберегите силы, генерал.       — Кто Джай? — дерзко спрашивает паренек на халиссийском и бесстрашно оглядывает нас всех.       — Я Джай, — отвечаю и дружески похлопываю его по острому плечу. — Разрешите идти, господин маршал?       — Вы уверены, полковник Хатфорд? — с сомнением переспрашивает главнокомандующий. — Не хочется потерять одного из лучших военачальников перед решающим боем.       — Уверен. Меня не убьют, пока я не вернусь обратно. Зато я смогу своими глазами оценить силы врага.       — Ступайте, полковник, — принимает решение маршал и отворачивается.       Я вскакиваю на тонконогую, но крепкую пустынную лошадь и подхватываю парнишку, сажаю его впереди себя. Он невозмутимо указывает мне путь, и мы выдвигаемся навстречу оцеплению.       Отдалившись на добрые полмили от лагеря саллидианцев и не дойдя до вражеского кольца почти столько же, различаю в темноте фигуру всадника.       Хорошо знакомую фигуру.       Мальчишка с победным воплем соскакивает с лошади и бежит ему навстречу. Зверь на ходу бросает тому несколько слов и отправляет к своим. Затем приближается вплотную, некоторое время вглядывается мне в лицо и буднично произносит:       — Я надеялся, что тебя среди них не будет.       — И все же я среди них.       — Славная армия Саллиды! — ехидно растягивая слоги, поддевает он. — А попались в силки, как глупые кролики.       Наверное, я должен чувствовать злость, обиду, на худой конец негодование, но в душе у меня сейчас та же иссушенная солнцем пустыня, что и снаружи.       — Зато я рад, что ты научился ставить силки. Зачем позвал?       Зверь склоняет бритую голову, и я вижу, как поникают его широченные плечи.       — Я говорил, что убью тебя, если ты вздумаешь сунуться на нашу землю. Но я не хочу тебя убивать. Ты мой друг. Ты мой брат. Благодаря тебе я снова стал свободным. Я не смогу простить себя, если подниму против тебя оружие.       — Тебе придется, — пожимаю плечами. — Выхода нет. Мы не сдадимся.       — А кто сказал, что мы предложим вам сдаться? — вновь вскидывает голову Зверь. — Вы нам не нужны. Мы покончим с рабовладельцами Саллиды раз и навсегда, в этой самой пустыне. Сколько вас здесь? Жалких несколько тысяч? А нас — легион! Деваться вам некуда. Мы выступим на рассвете и сокрушим вас еще до того, как солнце достигнет зенита.       — Раз ты так решил, то зачем позвал?       — Не хочу воевать против братьев, что проливали кровь бок о бок со мной. Ты и все бывшие рабы Кастаделлы под твоим началом до утра могут выйти из оцепления. И остаться с нами. Вернуться домой — или занять любой понравившийся дом в свободной Саллиде. Решай, Вепрь.       — Я бы сказал, что ты зря тратил время, — качаю головой. — Но я рад, что повидался с тобой. Это все, что вы можете предложить?       — Все. Не будь таким упрямым гордецом, Вепрь. Хоть раз в жизни поступи так, как велит разум.       — Никто не согласится, Хаб, — говорю я то, что для него и так очевидно. — Ты ведь знаешь.       Он снова роняет голову на грудь и нервно зажимает поводья. Лошадь возмущенно дергает головой. Мне надо просто развернуться и уйти, раз переговоры окончены. Но уйти тяжело. Слишком многое связывает меня с этим человеком.       — Как Лей? — тихо спрашиваю. Лицо красивой и гордой женщины с уродливыми шрамами начинает потихоньку стираться из памяти.       — Жива и здорова, — в свете звезд замечаю белозубую улыбку Зверя. Почему-то очень хочу разглядеть его жуткие татуировки, но вижу лишь смутные очертания мощной фигуры. — Ждет ребенка.       Грудь словно пронзает раскаленным прутом. Лей ждет ребенка. У Хаб-Арифа будет семья. Верная женщина дождется его с этой битвы живым. Он воспитает сына — а может, много сыновей и много дочерей.       А я своих не увижу.       Словно читая мои мысли, Зверь тихо произносит:       — Я позабочусь о твоих детях, Вепрь. Прощай.       Меня вновь прошибает холодным потом. Выходит, он знал все это время?.. Знал, что дети Вель — мои?       А я, выходит, слепец.       — Прощай, — говорю в пустоту и разворачиваю лошадь к лагерю.

***

      Из оливковой рощи я вернулась к закату, едва передвигая ноги. Мне уже и так по ночам снятся «оливковые» сны, еще немного — и меня будет тошнить при виде оливок и оливкового масла. Но ничего не поделать: урожай надо успеть собрать вовремя, пока плоды не перезрели. О том, как я буду договариваться о фрахте корабля взаймы, старалась даже не думать.       Я нашла в себе силы обнять детей, резвящихся под присмотром Сай на лужайке, и потащилась наверх, чтобы смыть пыль, грязь и пот трудового дня и переодеться в приличное платье. До того, чтобы появляться за ужином в груботканой рабочей одежде, неумытой и непричесанной, я пока еще не докатилась.       Управившись как раз к ужину, спустилась в столовую и с удивлением обнаружила, что у нас гости.       — Горячо приветствую, донна Вельдана! — галантно поднялся с места банкир Микеле Барсена, который за месяцы военного положения нисколько не утратил своей выдающейся тучности. — А вы все в делах да заботах?       Я стыдливо спрятала в складках платья пальцы, исколотые острыми ветками и негнущиеся из-за бесконечной сортировки оливок.       — Приходится работать, чтобы хоть как-то сводить концы с концами.       Мне вовсе не хотелось ни перед кем оправдываться за то, что я, вдова покойного сенатора Адальяро, самолично собираю и сортирую оливки, однако ответ мой все равно прозвучал виновато.       — Возмутительно! — дон Барсена услужливо отодвинул для меня стул и сам сел рядом. — Такая женщина, как вы, госпожа сенатор, достойна лучшей участи, чем ломать себе голову, как зарабатывать семье на хлеб!       Изабель цепко впилась в меня взглядом. Притихшие дети переглянулись между собой и молча уставились в тарелки.       — Что поделать, время сейчас такое, — я устроилась за столом и открыла крышку блюда, где на подушке из свежих овощей аппетитно раскинули крупные клешни вареные крабы — сегодняшний улов Зура. — А вы к нам какими судьбами?       — Да вот, заглянул по старой дружбе к донне Адальяро, — уклончиво ответил банкир, наблюдая за тем, как я накладываю крабов ему в тарелку. Возникло неприятное чувство, будто он внимательно считает отмеренное ему количество клешней. — А заодно и узнать, не нужна ли моя помощь.       Первым моим желанием было немедленно отказаться от какой-либо помощи: этот человек, при всей его нарочитой любезности, всегда казался мне неискренним и вызывал неосознанное отторжение. Но я заставила себя сдержаться и как следует обдумать его слова. За скудный остаток торговых судов в порту каждый день шла нешуточная борьба, и если бы я могла оплатить фрахт вперед, а не в счет будущих доходов от продажи, это значительно увеличило бы мои шансы получить место на корабле для партии свежего масла…       — По правде говоря, небольшой займ нам бы и в самом деле не помешал, — поколебавшись, ответила я. — Расходы теперь непомерные, военные сборы опустошают сбережения, а нам, к тому же, пришлось озаботиться наймом охраны, ведь у меня дети… Я была бы крайне вам признательна, если бы вы ссудили небольшую сумму под дружеский процент.       Мои финансовые затруднения, кажется, дона Барсену только порадовали. Его глубоко посаженные глазки восторженно забегали, он положил пухлую влажную ладонь мне на руку и вкрадчиво произнес:       — И более того, донна Вельдана! Я готов взять на себя все ваши заботы. Я могу помочь донне Адальяро заново отстроить конюшни, купить крепких лошадей, оплатить найм рабочих, чтобы вы не утруждали себя сбором урожая, — невзирая на мои слабые протесты, он сгреб мою руку ладонью и прикоснулся губами к кончикам моих пальцев.       Меня накрыло волной неприязни. От дона Барсены крепко пахло потом, прикосновение влажных пальцев и не менее влажных губ вызвали непреодолимое желание немедленно вымыть руки. Аппетит пропал окончательно.       Я все же вывернула руку из цепких пальцев и заставила себя посмотреть на банкира.       — Очень заманчивое предложение. Но, боюсь, нам не расплатиться за подобную щедрость, даже если вы согласитесь на полугодовую отсрочку выплат.       — А если я вам скажу, что все это вы получите без всяких процентов и выплат? — хитро прищурился дон Барсена, и тут меня озарила крайне неприятная догадка.       — И что же вы хотите взамен? — осторожно спросила я, покосившись на свекровь.       Та кусала губы, исподволь наблюдая за нашим разговором. По ее лицу я никак не могла понять, о чем она сейчас думает.       — Выходите за меня замуж, донна Вельдана! — торжественно сказал дон Барсена и прижал пухлые ладони к сердцу, словно желая таким образом продемонстрировать неземную любовь ко мне.       Я отстраненно смотрела на красное одутловатое лицо, на маленькие круглые глаза, на мясистые губы, растянувшиеся в фальшивой улыбке, и пыталась увидеть в этом человеке мужчину. С руками и ногами, но на войну не ушел, как другие. И ладно бы из-за возраста, но ведь ему еще нет и сорока. Другие воюют, а он успешно зарабатывает деньги на женщинах, которые самоотверженно пытаются выжить в тылу. Пришел делать предложение, но покупкой кольца не озаботился. И то правда: в случае отказа еще думай, что делать с тем кольцом — продавать по сниженной цене или искать новую пассию… И ладно бы с ним, с кольцом, но почему он не озаботился хотя бы тем, чтобы как следует вымыться и почистить камзол перед сватовством?       — Что скажете, донна Адальяро? — дон Барсена нетерпеливо потеребил шейный платок. — Вы согласны?       — Но… я еще ношу траур по мужу, — сказала я и невольно покосилась на свекровь. Поймала вспыхнувший в ее глазах блеск, но так и не поняла, чью сторону она принимает.       — Полноте, донна Вельдана! Траур носят полгода, а со смерти достопочтенного господина сенатора прошел почти год. Вашему поместью требуется мужская рука. У меня сердце кровью обливается при виде двух прекрасных женщин, вынужденных тяжело работать, чтобы не голодать!       Ну, положим, тяжело работаю только я, а Изабель продолжает следить за домом, заботиться о детях и распоряжаться прислугой. Я от души ненавидела рабский труд на полях и плантациях, но если передо мной встанет выбор: гнуть спину над проклятыми оливками или выйти замуж за банкира Барсену, то я, пожалуй, предпочту собирать оливки до конца своей жизни. Вопрос только в том, как поделикатней ответить? Ведь услугами дона Баррсены мне, вероятно, еще не раз придется воспользоваться.       Помощь пришла с неожиданной стороны.       — Дон Микеле, Вельдана польщена и смущена вашим предложением, — вмешалась Изабель. — Бедняжка с детства была помолвлена с моим Диего, а после полюбила его так сильно, что ей нелегко представить себя в паре с другим мужчиной. Уж поверьте, я знаю это по себе. Когда я потеряла Алессандро, ни один мужчина не мог мне его заменить. Что до Вельданы… будьте любезны, позвольте ей как следует обдумать ваше предложение.       Я взглянула на Изабель с благодарностью.       — О, разумеется, — тут же расплылся в добродушной улыбке банкир, бросив на Изабель заговорщицкий взгляд. — Надеюсь, вы все же не будете думать слишком долго. Подумайте и о том, что после войны мужчин в Кастаделле останется куда меньше, чем молодых и красивых вдов.       Пожалуй, после таких слов мне следовало бы оскорбиться и разгневаться. Когда другие мужчины, смелые воины, каждый день умирают на поле боя, цена таких вот приспособленцев растет так же стремительно, как и их капиталы… Но даже злиться на него я не могла. Лишь устало заправила за ухо выбившуюся из косы прядь волос и улыбнулась «жениху».       — Обещаю, что буду думать не слишком долго, дон Барсена. А сейчас прошу меня простить: я что-то нехорошо себя чувствую, пойду прилягу. Была очень рада повидаться с вами.       Поднявшись к себе, я мешком повалилась на застеленную кровать и уставилась невидящими глазами в потолок. Губы сами собой принялись возносить каждодневную молитву Творцу — о том, чтобы сохранил жизнь Джаю. Чтобы мой любимый мужчина вернулся поскорее. Даже если не ко мне… даже если он будет тяжело ранен, Творец милосердный, пусть он просто вернется живым! А я клянусь, что больше не позволю ни одному мужчине коснуться меня. Даже если мне не суждено хотя бы еще раз увидеть любимого, мое тело по-прежнему будет хранить его прикосновения, губы будут помнить только его поцелуи, а в улыбках моих детей я буду видеть его улыбку.       Изабель поднялась ко мне вместе с детьми, когда за окном уже совсем сгустились сумерки. Сай увела их в купальню, а свекровь зажгла фитиль в масляной лампе и по-хозяйски села в мое любимое кресло у окна.       — Даже не просите меня выйти замуж за этот бурдюк с деньгами, — сказала я, не шевельнувшись и не повернув к ней головы.       — Я не прошу, — с обманчивой мягкостью ответила Изабель. — Но ты все же подумай, Вельдана. В чем-то этот бурдюк с деньгами прав. Не рассчитывай, что после войны к тебе посватается знатный и молодой мужчина. Такие, как правило, уже женаты, а кто не женат — тот не позарится на вдову с двумя малолетними детьми. Даже если это вдова сенатора.       Где-то я уже слышала такие слова. Ах да, когда-то, целую вечность назад, их говорил мне Джай.       — Я не хочу выходить замуж.       — О да, я понимаю, — язвительно хмыкнула Изабель. — Прекрасно тебя понимаю. Не льщу себя надеждой, что ты говоришь так из любви и верности к моему Диего. Но ведь твой Джай… даже если он и вернется… Ты ведь понимаешь, что он всего лишь бывший раб? Как любовник он еще может сгодиться, спору нет, но не как муж.       Меня не разозлило бесцеремонное сватовство банкира Барсены, но разозлила вопиющая бестактность Изабель. Я села на кровати и посмотрела на нее в упор.       — Вы ставите в вину Джаю то, что его незаконно поработили? Он не бывший раб, а офицер королевских войск Аверленда! У него есть имя и чин, и даже собственное родовое имение!       — Это он тебе сказал? — хмыкнула Изабель. — Что ж, поглядим, каким именем его станут величать после возвращения. Но я уже сказала, что не собираюсь настаивать. Тебе решать, выходить замуж или нет. В любом случае, этот бурдюк с деньгами — слишком мелко для вдовы Диего Адальяро.       Из купальни показались взъерошенные, мокрые и хохочущие дети. Растерянная Сай погналась за ними в детскую с полотенцами. Изабель поднялась, чинно расправила верхнюю юбку и молча покинула мои покои.

***

      Еще не все запоздалые звезды растаяли над светлеющим горизонтом, еще не показалась над краем земли дуга огромного огненного диска, а пустыня уже содрогается от топота тысяч конских копыт, от раскатистых воплей перепуганных верблюдов, от гулких выстрелов аркебуз, свиста стрел и звона скрещенных мечей. Еще миг — и лучи восходящего солнца вспыхивают одновременно на наконечниках копий, на лезвиях обнаженных мечей, на золоченых окантовках халиссийских доспехов.       — В атаку! — кричит генерал Серрано на левом фланге.       — В атаку! — вторит ему генерал ди Дальва на правом.       Где-то позади раздаются крики других командиров, слившиеся в один протяжный рев.       Зачем это все?       Я устал сражаться. Устал изо дня в день доказывать, что прав, что силен, что могу победить.       Зачем?       Рукоять меча удобно лежит в ладони, лезвие безошибочным, точным ударом наискось рассекает шею и грудь неизвестного мне молодого халиссийца. Его лицо смутным пятном мелькает перед глазами, и в какой-то миг кажется, что на меня с укоризной глядит Пустынный Смерч.       Что ожидает меня в конце последней битвы? Ответ очевиден. Очевидно и то, что я не сдамся без боя. Перед тем, как чье-нибудь копье, меч или стрела достанет меня, я намерен забрать с собой не меньше десятка врагов.       Зачем?       Они могли бы жить, когда победят. Жить на пустынных просторах Халиссинии. Жить в разграбленных, разоренных домах Саллиды. Кто-нибудь из них наверняка доберется до Кастаделлы. До Вель.       Нет.       Этот, которому я на излете срезаю верхушку черепа, до Вель не доберется.       Прежде во время сражений я ощущал возбуждение, пьянящий задор, жажду победы.       Теперь ощущаю лишь пустоту и усталость.       Пронзаю могучую грудь гороподобному гиганту и вижу, как закрываются черные глаза Несущего Смерть.       Зачем?       Я устал от сражений. С размаху рубить, забирая на кончике меча чью-то жизнь, раз за разом становится все труднее. И бессмысленней. Какая разница, кто победит? Меня не будет, не будет храбрых саллидианцев, не будет многих яростных халиссийцев, а войны будут всегда.       Так зачем?       Вель. Я боюсь за нее. Боюсь, что когда меня не станет, некому будет ее защитить. Решится ли она забрать детей и уехать на север? Боги, прошу вас, сделайте так, чтоб решилась. Вель, прошу, услышь меня… Мы умираем. Спасай себя и детей, пока можно.       А я их пока задержу.       Меч становится тяжелее: на моих глазах в последний раз поднимается и опускается пробитая грудь Акулы. Замирает остекленевший взгляд.       Зачем?       Зачем было это все? Восстание, смерти рабов и рабовладельцев, взятие города, новые порядки… Я воевал против саллидианцев, теперь воюю на их стороне. Убиваю тех, кого прежде называл братьями.       Зачем?       Перед глазами встает лицо Хаб-Арифа, за его плечом вижу испуганную Лей. Рука на миг замирает — и этот миг едва не лишает меня жизни. Нет, это не он. Несмотря ни на что, он бы не поднял на меня меч…       Уклоняюсь и достаю врага точным ударом в грудину.       Зачем?       Они умерли все. Мать и отец. Друзья и враги. Сотни рабов на Арене. А я еще жив.       Зачем?       Вель. Вместо сердца снова дыра, и она растет, всасывает в пустую черноту меня самого. Мне становится страшно. Страшно, что не увижу больше ее и детей. Страх заставляет меня отбивать удары, защищаться от стрел, снова и снова поднимать и опускать смертоносный клинок.       Сколько уже длится эта бессмысленная битва? Нет времени оглянуться назад и посмотреть, вступил ли в бой последний резервный полк. Во всеобщем реве перестаю различать отдельные команды.       — В атаку! — кричит кто-то рядом.       И я кричу, снова и снова, срывая голос и пытаясь перекричать звон металла.       Солнце слепит и без того никчемные глаза. Проклятое халиссийское солнце…       Увидеть бы снег. Упасть бы в сугроб как есть, не сгибая ног, плашмя. Зарыться бы с головой в белый обжигающий пух. Увидеть склоненное надо мной женское лицо…       Вель.       — Что это? — надрывно кричит чей-то голос.       — Их бьют с тыла!       — Не может быть! Подмога с кораблей?       Халиссийцев передо мной как будто становится меньше. Я справляюсь еще с одним и получаю немыслимо долгое мгновение, чтобы утереть со лба заливающий глаза пот.       — Северяне!!! — раздается зычный голос полковника Сарто, глядящего в подзорную трубу. — Это северяне!!!       Северяне? Я растерянно вглядываюсь в поредевшие ряды оцепления. Там и правда сумятица: халиссийцам теперь не до нас, их с тыла теснит более грозная сила. Оранжевого песка пустыни теперь не видно из-за огромной массы людей. Кольцо халиссийцев рвется, теряет форму, сминается под натиском подоспевших союзников.       Унылое оцепенение сменяется глухой злостью. Где же вы были раньше, черти вас дери?!       Но злость уходит так же быстро, как и появляется. На ее место возвращаются надежда и радость.       Вель. Я жив. Я увижу тебя. И очень скоро.