after the dawn

— Всё хорошо, мам, тебе совсем не нужно присылать мне деньги, — Хонсоб плечом прижимает телефон к уху, пряча немытую голову под шапкой, — мы уже в общежитии, поели, ложись спать и не беспокойся, — он сосредоточенно сопит в трубку, пытаясь одной рукой запихать ногу в кроссовок, — доброй ночи, ма, и я тебя, — поскорее завершает звонок, потому что Чжинхон уже пинает его в сторону выхода.       Холод сеульской ночи после целого дня в зале приятно освежает и успокаивает. Только вот дырявые кроссы быстро промокают, потому что дорогу под ногами совсем не разглядеть. Это Чжинхон светит новым айфоном последней модели, а у Хонсоба нету денег даже на подходящую погоде обувь. С работой айдола нельзя просто устроиться на подработку в ресторан или куда-то еще в сфере обслуживания, а делать что-то более сложное без образования не покатит. Да и кто позволит? Тренировки, занятия по вокалу и снова тренировки отнимают практически всё время. Возвращаются в общежитие они всё равно вдвоем — пешком по ночным кварталам, чтобы не ждать редкие автобусы (и, упаси боже, не тратиться на такси). Свежий воздух полезен, все дела. — Сейчас бы мяса, — мечтательно вздыхает Чжинхон, и Хонсоб с ним абсолютно согласен, но: — У нас вроде оставалось немного риса с кимчи в холодильнике.       Холодильник у них общий, а потому пустой. Хонсоб пожимает плечами — впервые что ли — и ставит воду на рамен, пока Чжинхон плещется в душе. Этот чистюля даже полумертвый от усталости попрется мыться. Наверное, для него это — важный элемент комфорта. Хонсобу, например, всё равно. Ему в любом случае некомфортно с самим собой, а в выходные он запирается в их комнате с фотографиями по стенам вместо зеркал, пока Чжинхон растворяется в шумном мире, наполненном знакомыми, но совершенно чужими людьми. Зато Чжинхону по-настоящему уютно только рядом с ним — так, по крайней мере, он говорит.       Вода в кастрюльке закипает чересчур быстро, не давая Хонсобу заснуть в ожидании. Он закидывает лапшу, защищаясь от бурлящей воды крышкой, словно щитом, и залипает обратно в телефон. Чжинхон опять выложил старое-новое фото, когда только успел? У него удивительно легко получается быть в соц сетях повсюду и со всеми, милым и общительным, с кучей знаменитых друзей (которым, по факту, не нужен). Хонсоб не уверен, завидует он или ревнует. Его хватает в основном на общение с семьей и хёнами из группы: Кису закидывает его сообщениями со скуки, Джухён кидает мемы и тоже дурачится, Чонук пишет редко, скрывая под общими фразами беспокойство (он и в общежитие не часто теперь заходит после ухода лидера).       Они едят, переговариваясь шёпотом и не включая верхний свет, чтобы не разбудить остальных в лице Чансона с Киёном. Как обычно. Единственное, сегодня Чжинхон не хихикает на пустом месте и не лезет с обнимашками слишком часто. Он доедает молча, просматривая на Хонсоба исподлобья. В полумраке и без очков отчаяние в его глазах остается незамеченным. Хонсоб не понимает. Не видит. А Чжинхон не может просто сказать, как есть, поэтому плетется в кровать, которую они уже некоторое время делят на двоих. Боль в мышцах обрушивается с новой силой, стоит прилечь, и это добивает. Он судорожно дышит, пока горло сдавливает в тиски, и отворачивается от Хонсоба, который шумно укладывается под боком. "Можешь просто обнять меня разок?" — Чжинхон не может произнести этого, чтобы не зарыдать в голос. Он так устал держаться и делать вид, что всё хорошо, что больше не может. По крайней мере, до следующего утра.