Пакки-чан

      Иду, осторожно переходя дорогу на светофоре. В моем возрасте это уже тяжело и приходится быть куда внимательнее, чем в молодости. Впрочем, я не жалуюсь. Я баба хоть куда, жаль зрение совсем плохим стало, а очки в такую жару быстро загрязняются. Мне вон внучка линзы таскать предлагала, но я как представлю, что что-то в глаз вставлять придется… ай, да что я вру?! Вставила бы! Только руки уже не такие твердые, как раньше. Боюсь себе глаз повредить или уронить линзу, а где я потом ее при моем зрении находящемся глубоком минусе найду? Нигде. Вот и приходится по старинке, с диоптриями на носу ходить.       — Никитишна, чавось я видела! — вопль старой подруги оглушил, а еще изумил. Нет, мы конечно дамы пожилые, седьмой десяток уже пошел, но с мозгами всегда был порядок, чтоб из себя бабусек из юморесок строить.       — Тише ты, Нинка, чего разоралась?! — взгляд цепляется за лавочку, где сидела парочка. Парниша и деваха у него на коленях в подозрительно задравшемся коротеньком сарафанчике. Ну, теперь понятно, что на Нинку нашло. В очередной раз не выдержала, что у нее под окнами молодежь средь бела дня общается. Ну, так я сразу ей говорила, что нечего кусты сирени там сажать. Причем таким образом, что только с одного места скамейки и можно было увидеть. Точнее с двух. С пешеходной дорожки, где сейчас остановилась я, и с окна квартир выше первого этажа.       — Ты представляешь, я тут утром такое видела! — ни снижая громкости, прозвучало в ответ. — У тебя в окне квартиры, инопланетянин сидел!       — Шта?! — от неожиданности у меня из рук пакеты едва не выскользнули.       — Инопланетянин, Никитишна! — еще громче прозвучало в ответ. — Маленький, лысый, глаза навыкате и уши… — подруга картинно растопырила пальцы и приставила к голове, сразу превращаясь в чебурашку, — вот такенные!       — А! Так его мне дети подарили! — моментально понимаю о чем речь. — Этого, как его там, сфинтуса!       — Кого?!       — Ну, этого, кота лысого, в честь них еще статую в Греции назвали, — старательно пытаюсь припомнить породу кошки, которую всучил мне младший внук, но память отказалась выдавать информацию. Старею. Раньше с лету все запоминала и быстро вспоминала, а сейчас…       — Сфинкс, — решила вмешаться девочка, которая все это время старательно сползала с коленей парня. Вот последнего мне почти жалко.       — Точно, Сфинкс! — радуюсь подсказке. — Спасибо, доченька, — благодарно улыбаюсь, но от маленькой пакости все же не удерживаюсь. — Вам, кстати, получше место надо найти, девонька, в эту сторону окна моих ровесников выходят и мы все в это время дома, в окно смотрим, а твой балбесик это знает, деду своему вас показывать водит. Коли сразу даст — не пойдет, а поломается… тут возможны варианты. Ты же… — обвожу ее строгим взглядом, особое внимание уделив инстинктивно сведенным коленкам. Мне-то особо не видно, но хватит и намека, — сама понимаешь, дала.       — Эй! — возмущение парня прерывает звук пощечины, а я тороплюсь уйти под аккомпанемент воплей и других звуков сопутствующих разборкам молодых. И главное не соврала. Дом-то у нас старой постройки, все друг друга знают, от одного предприятия жилье получали. И парнишу я узнала, действительно тут его дед живет, только окна на другую сторону дома выходят. Хороший мужик, хозяйственный. Меня замуж звал, когда мой преставился. Да куда уж замуж, когда шестой десяток пошел? Вот и я отказалась.       — Здорово ты их, надо взять на заметку, — на лестничной площадке меня уже ожидала довольная Нинка. — А то надоело, каждый день кого-нибудь притаскивает. Тфу! Сил моих нет смотреть, как они сношаются!       — Так не смотри, Нинка, никто же тебя на кухню не тащит, — философски замечаю я.       — Так там еще и звуковое сопровождение, — мне демонстрируют пакет с пирожками. — Сама пекла, с картошечкой.       — Не завидуй, а то не помнишь, как сами в общежитии ныкались, там стенки были тонкие, слышимость прекрасная, — распахиваю перед ней двери, пропуская вперед.       — Так-то общежитие, не на виду все же, — возмущенно раздается в ответ.       — Да ладно! Тебе ли напоминать, что было, когда ты двери закрыть забыла? — ехидно замечаю я, припоминая, когда моя переборчивая подруга, смогла втайне провести в нашу общую комнату парня и так увлечься, что не вспомнила о приходе остальных. Вот я ее в позе всадника и застала, а у ее лошадки, сразу же после того, как я пожелала ей побыстрее закончить и освободить другим желающим место, упало и больше не поднялось. Ну, так правильно, я ж после смены на заводе пришла. Уставшая, как собака, так ведь нас в той комнате пятеро жило.       — Это давно было, — отмахивается она от меня. — Матерь Божья!       — Не это не она, — заявляю авторитетно, заметив, как к нам на встречу выполз мой подарочек. Маленький, лысый и пучеглазый. — Это Ричи.       — Это кто ж тебя так не любит? — Нинка хватается за сердце и смотрит на это чудо, которое с королевским видом уселась перед нами и замерло. Только «луп-луп» глазками и все. — Ричи?       — Это мой старшенький внук затеял, — понятливо усмехаюсь, отправляясь на кухню. Все равно жалобные глазки в исполнении этого пучеглазика меня не впечатляют. — Беатричи, это ее первое имя и еще с десяток идет после, но ты глянь на нее, — киваю на не отстающего от нас котейку, — какая из нее Беатричи? Пока только Ричи и то с натяжкой.       — Это точно, и как твои только додумались до такого, — пакет с пирожками бухается на стол.       — Не поверишь, мои все сделали красиво. Притащили меня на дачу, праздник устроили, внуков пообщаться привезли, вечером, — делаю многозначительную паузу, отвлекаясь от сортировки притащенных продуктов.       — Что вечером, Кать? — уже без придурашества, обращается она ко мне.       — Вот представь такую картину, — говорю шепотом, подойдя к ней поближе. — Темень, двор только костер и пара мелких фонариков освещает, а меня позвали сюрприз показать, я, дура старая, вышла, смотрю ко мне два моих младшеньких внука коробку с огромным бантом тащат! Пыхтят, едва не падают, но несут.       — И что? — заинтересованно шепнула Нинка.       — Ну, вот и я заинтересовалась, как они подтащили, коробочку хвать, а она легкая! — моментально отзываюсь я. — Трясти, правда, не стала. Услышала, как мне внуки говорят открывать, старшенький даже стульчик принес, усадил поудобней. Я и распутала бант, а после открыла… — вздыхаю. — А там оно! — палец указывает на Ричи. — Маленькое, лысое, да и еще глаза свет пламени отразили и она на меня скок.       — А ты? — в чужом голосе было любопытство.       — А шо я? Не была бы седая, поседела бы.       — Ох! — подруга картинно хватается за сердце.       — Ага, я вот тоже валидольчик под язык сунула, пока они вокруг меня хороводы водили, — согласно киваю, ставя чайник на газ. — А мне младшенькие расстроено говорят, что старались, подарок выбирали. Самого красивого сфинтуса подбирали, даже литературу подходящую читали. Помнил, что бабушка животинку хотела, — рассказываю под тяжелые охи-вздохи подруги. — Я на этих оболтусов посмотрела, на встревоженных детей, потом на это чудо, — кидаю взгляд на трущееся в ногах недоразумение. — И поблагодарила, не выкидывать же?       — Стой, Катюха! Ты же собаку хотела, аль я чегось не поняла? — замирает моя подруга, переставая выкладывать горячие пирожки на блюдце.       — Они это помнили, но! — важно поднимаю палец. — У меня аллергия на шерсть, а как мне внучок заявил, лысых собак не бывает, а порадовать бабу хотелось.       — Дамский угодник растет, — понятливо вздохнула Надька.

***

      Картинка начинает отдаляться, выцветая. Интересно, почему я это вспомнила? Ричи, которая несмотря на взросление, так и не стала Беатричи, уже давно померла. Хотя прожила для своей породы неплохую жизнь, пятнадцать годков, а после просто уснула и не проснулась. Я тогда о ней сильно сожалела. Прикипела я к этой инопланетянке, шугаться перестала, когда в темноте она своими зенками сверкать начинала. Жаль, что любая животинка смертна, внуки хотели еще одну подарить, да я не позволила. Куда мне кошка на девятом десятке? Мне уже самой о вечном думать надо было, а вот не хотелось. Внуки шутили, что я и их переживу. И дошутились.       Года три после смерти Ричи прошло, когда вновь вся семья решила собраться. Ну и меня с собой прихватить, уж очень боялись они, что я бабка старая, чего-нибудь спалю. Дураки! Я в свои восемьдесят девять, была пободрее иных тридцатилетних! Только сердце шалило. И дошалилось. Не выдержало известий, что самые младшенькие, возвращаясь домой из отпуска попали под сель.       Выживших не было.       Это сейчас я спокойно об этом говорю, а в тот момент я даже вздохнуть не могла. Сердце буквально взорвалось болью.       На похороны я к внучатам не попала, а может и попала, только не в списке отдающих последнюю дань ушедшим, а как одна из главных действующих лиц. Померла я простыми словами. И так легко на сердце стало… хотя глупости это, тогда я просто увидела впереди Ромку, мужа своего. Молодого такого, красивого. Он таким в двадцать был, когда мы встретились. Я тогда пришла на завод работать, простой комплектовщицей, а он красноармеец, с медалью, да и уже техником был! И останавливаться на достигнутом не собирался. Учиться в техникум пошел, на вечерку. Днем на заводе пахал, вечером учился, а ночью домашнее задание делал. Да и на меня время находил! Хотя тогда я не понимала, что он в простой деревенщине нашел, ведь завидный жених, но нарадоваться не могла.       Тяжело нам тогда было. Молодая семья, оба учатся и работают. Хорошо хоть комнату в общаге дали, соседи тоже хорошие достались. Поддержали, помогли. Люди тогда вообще дружно жили, ведь вместе было проще, взаимовыручка процветала. Это сейчас дикость кому сказать, что в садик очередь лет на пять была, а тогда это была норма. Вот и выкручивались, как могли, друг друга выручали. Дети в общежитии общими были, смотрели за ним всем миром, горой стояли… да что говорить?! Это надо было видеть, почувствовать. Сейчас же любое слово покажется ложью. Да и так ли это было важно? Меня ждал мой Ромка и я бежала к нему, ощущая небывалую легкость.       Не добежала только. Меня как ударил кто под дых. Швырнул в обратном направлении. И мир вокруг поменялся. Не было уже впереди Ромки, вокруг лишь непроглядная тьма и боль. Очень-очень много боли.

***

      В себя я приходила тяжело, тело было непослушное, зрение отказывало, темнота была полная, слух тоже барахлил. Ну так, я уже давно привычна к слепоте и глухоте была, а вот нюх радовал. Запахи я различала прекрасно, по нему и нашла где молоко дают. Присосалась намертво, уж очень жрать хотелось, а брезгливостью я не страдала. После девоньке, что старухе так помочь решила, благодарность выскажу, а пока я решила не тратить силы. Так, к своему стыду, и отрубилась, с сиськой во рту, а ведь раньше… хотя если вспомнить, я в такой ситуации только младенчиком была, посему и не помню.       Следующее пробуждение было уже легче, но было холодно, воняло шерстью, кровью, молоком и экскрементами. Неприятное сочетание, вызывающее дикие воспоминания, которые я хотела бы никогда не ворошить. Война не то время, о котором хочется говорить, даже если ты была просто ребенком, которого пожалела добрая женщина и воспитала, как свою дочь. Если бы не она, померла бы там, на развалинах своего дома, неподалеку от которого упала фашистская бомба. Я тогда выжила не иначе, как чудом и на доброте людей. Вытащили, обогрели, поделились последним куском хлеба, а после еще и с собой забрали, уводя подальше от захватчиков.       Тяжело вспоминать те годы. Холод и голод, постоянный страх, что догонят фашисты, заберут из родной страны. Хуже было только в концлагерь попасть, но Бог миловал, смогли уйти на север, а моей приемной матери, бабе с десятком детей, дали хату. Не новую, покосившуюся, но с целой крышей и даже с небольшим скотным двором. Жаль пустым, но мы счастливы были уже и от этого. Больше не требовалось никуда бежать, появилось подобие стабильности. Ну, а то, что избушка покосившаяся… у кого тогда было лучше? Мужики ушли на фронт, остались бабы с детьми и калеки. Собрались всем миром и починили, что смогли. Даже дров запасти помогли. Хорошие тогда люди были, не то, что сейчас. Помогали друг другу, улыбались искренне от души. И нам помогли, чем смогли. Сложно тогда всем было, но народ за друг дружку держался, не выжить же было по-другому.       Эх… что-то меня не в ту степь понесло. Не война сейчас, я уверена. И запахи не связаны с нею, не госпиталь это, не дом мой старый, взрывною волною снесенный, не хлев, где иногда ночевать приходилось. Только вот слабость адская, поэтому выяснить что-то подробнее, возможности нет. Придется ждать и надеяться, что ничего плохого не случилось. Не зря же я Ромку моего видела? Мой муж никогда мне ничего плохого не делал, я за ним, как за каменной стеной была. Одно слово — красноармеец!       Продолжение следует…