Мельничное колесо

Крутится и скрипит упрямое колесо старой водяной мельницы. Время оседает на её крышу невесомой пылью. Слева монолит горы сдерживает ветра перемен, справа — чёрная река, которая переливается через горизонт в небесный океан. Туман над рекой чуть дрожит, словно дышит. Плотный, почти осязаемый, точно сотни факелов затушили в воде единовременно. Но Ольму известно, что это знак, и надо ждать непрошенных гостей. Они не постучат в дверь, заведомо не пришлют вестей, не дадут времени подготовиться к встрече. Ольм слышит скрип колеса, шум падающей воды и поддерживает огонь в очаге. Ему не холодно. Из-за близости реки и частого тумана в дом заползает сырость; двери разбухают, постель становится похожей на болото, расползаются письмена на пергаментах. Ольм хранит своё убежище от разрушения. Его эгида — это знаки по всему телу и то, как легко он забывает лица и имена предыдущих гостей. Ольм встречает всех, выходит из дома, когда со странным выдохом останавливается мельничное колесо. Огонь жадно глодает полусырые поленья, в очаге потрескивают вопросы и минуты, греется мясная похлёбка. Ольм ждёт, но не еду, без пищи он обходится несколько дней, не теряя сил. Иногда, замирая вот так надолго, он похож на каменного голема. В комнату осторожно, чтобы не разворотить дверной проём, заглядывает огромный уродливый детина. Цер хочет есть всегда, он шумно сглатывает и волнуется, но хозяин ещё не позвал и не налил щербатую плошку вкусного варева. Цер запросто может поймать птицу или кролика и сожрать с костями и перьями, но горячая еда делает его человеком. В крови Цера всегда сражаются две сущности. Ольм и сам далеко не красавец и уже не человек. Снаружи ещё напоминает мужчину, которому не назначишь возраста и не определишь происхождения. Под тяжестью пристального взгляда и придавят сомнения, человек ли перед тобой. Ольм не думает о себе. Слушает скрип колеса. Иногда подходит к столу, где в футлярах лежат старые свитки и несколько фолиантов. С кожаных переплётов ладонью стирает налёт плесени. Под рукой книги мелко дрожат. Ольма опасаются. В этом месте сильнее его только прилив, потому что Луна та ещё ведьма. Ольм знает, что его глаза давно потеряли природный цвет. У ворона и то понятнее. Глаза Хранителя мельницы похожи на ртуть, безжизненно текут под веками. Когда они закрываются, это не значит, что Ольм готовится отойти ко сну или устал, просто слушает чуть пристальнее. Это даёт немного времени. К чему готовится, Ольм не знает, как и не думает о силе следующего непрошенного гостя. Его просто надо принять и разглядеть за секунду до… На дощатый пол выскакивает уголёк, по-звериному вгрызаясь в него. Расплывается чернота. «…На теле ведьм есть тёмные родимые пятна. Если воткнуть в них длинную иглу, то кровь не пойдёт. Это метки от пальцев Дьявола…» Ольм поднимает уголёк пальцами, смотрит на него и бросает в горло очага. Они все разные, но все до неистовства не желают уходить в небытие. Там остаётся только выгорать в своём же бесноватом пламени без надежды на облегчение мук. Пока плеть не ударит по рассыпающимся останкам. Ольм потёр грудь, сердце не меняет свой ритм никогда. Его долго учили. Или убивали? Ольм не помнил свой сокрушённый вытравленный страх. Ему было лет десять. К Колдуну привели много детей, почти все были из влиятельных семей. Ольм словно был бастардом и предназначался в жертву. Колдун одинаково мрачно осмотрел каждого, жуя губу и растирая длинные узловатые пальцы. Какие страшные у него глаза, вот что помнил Ольм. Словно выгоревшие чёрные дыры на лице, уставшие смотреть вокруг. Один глаз был слепым — много разного о том болтали. Колдун забрал всех. С этого дня Ольм перестал спать по ночам. Сначала учёба не давалась никому. Как учиться тому, что не прочесть и не понять? Зубрили странные дикие слова, от которых немели горло и язык, носом шла кровь, сохла кожа и слезились глаза. Во рту появлялся привкус тухлятины, от еды тянуло блевать. Ольм не понимал, как тут шло время. То недели пролетали, как миг, то миг тянулся бесконечно долго. Он отключался от усталости и напряжения, но чаще от резкой боли нутра или удара посохом по голове. Одной ночью в сарай, где спали ученики, ворвался Колдун. Одежда на нём дымилась, а глаза горели по-волчьи. Он поднял всех и велел идти за собой. С реки на берег выползал плотный туман. Никто сразу не сообразил, чего не хватает. Ольм понял: перестало стонать ненавистное водяное колесо, которое не давало покоя даже ночью. Это его и спасло. Вбитое в голову заклинание защитило от первого удара. Колдун кружил на берегу, двигаясь совершенно по-иному. Дети думали, что он был стар и совсем задеревенел, оживал, лишь когда бил. Или видел муки и смерть учеников. Сейчас Колдун противостоял кому-то у реки. Жуткие вопли заставляли заткнуть уши и лечь ничком. Ольм устоял и пытался рассмотреть, но удар оглушил настолько, что сознание поплыло. Он закашлялся и выплюнул кровь на землю. Колдун запоздало окрикнул… К Ольму в эту же секунду метнулось что-то ужасное, схватило за горло… «…У ведьмы парализующий волю взгляд, поэтому надо избегать смотреть ей в глаза, ежеминутно осенять себя святым крестом, держать рядом чтеца, что творил бы молитву. В зал суда вводить ведьму положено спиной вперёд…» Под безумный клокочущий хохот чёрный коготь размешал зрачок Ольма в радужке, как ложка — сахар в стакане. Ольм наливает похлёбку и негромко называет имя. Цер вваливается снова, утирая слюну, берёт плошку и садится прямо на пол, скрестив ноги. Зачем Ольм спас это чудище, он ещё не решил. Но кто-то рядом с ним должен оставаться живым: расти, стареть, испытывать голод, чувствовать. Пока Цер ест, Ольм ощущает вкус и запах пищи, помнит, какое удовольствие для плоти насыщение. Он не видит страшного облика своего компаньона. Хотя Цера бы устроила честь называться слугой. Он делает всю тяжёлую работу с радостью, спит и ест, держит цепи, когда… «…В ярости ведьма, несмотря на маленький рост и тщедушное телосложение, обладает чудовищной силой. Не позволяйте ей касаться себя…» Знания, которые ты получил о ведьмах. Их нужно выбросить. Каждая из ведьм — совершенно разный набор зла. Нельзя научиться на одной, нельзя набить руку на сотне… Цер срыгивает, обтирает вывернутые губищи лапой и умоляюще таращит глаза. Добавку он просит всегда и всегда получает. Ольм снова наполняет вылизанную до блеска плошку. Он не кормит верного пса, а поддерживает огонь в очаге. И в душé. Никогда не знаешь, поешь ли завтра… Ольм приступает к еде после молитвы. Глаза жгло, и он не видел то, что напало в ночи. Но запах гнили забивал ноздри. Руки наталкивались на рубище и костлявое тело, напоминающее стальную решётку. Колдун кричал ему повторять за ним заклинание. Голос долетал до ушей воем ветра. В лицо Ольму скалился ужас, что-то неотвратимо вытягивало все силы. — Умный был мальчик в подмастерьях Колдуна. Теперь мальчика больше нет. Жил да был, и вот не стало. Укололо пчёлки жало, ядовитый зуб змеи, гной замешан на крови… — мерзкий каркающий голос не останавливался, проникал всё глубже в голову. — Мельницу сравнять с землёй! Будущий Хранитель — мой! Ведьма не расслышала, захлёбываясь в бесноватом восторге, как потрескавшиеся губы зашевелились. Как в руках мальца сам по себе из крупиц веры и призванных знаний скатался огненный шар, не рассмотрела. Его Ольм и сунул меж рёбер исчадия. Ведьма завыла, зашипела, как дикая кошка, выдернула коготь из глаза ученика Колдуна и закрутилась волчком. Но вырваться из магического круга, сотворённого взметнувшимися заклинаниями, не смогла. Её притянуло к земле с такой силой, что из горла хлынула чёрная кровь. Колдун весь израненный, хромая, подошёл к Ольму. — Ты пришёл на заклание, а был выбран следующим Хранителем. Твой непутёвый папаша хоть что-то в своей жизни сделал правильно. При том, что маг он никудышный, тебя сотворил на славу. Не открывай глаза, рано тебе ещё видеть, что делает Хранитель с побеждённой ведьмой. Никого не осталось?! Его нечаянные друзья были растерзаны до единого? Ольм медленно осел на землю, всё внутри горело, словно по жилам уже не кровь текла, а жидкий огонь. Не ученик был уже: пропало ощущение страха — он сгорел, пропала боль — она стала слабым отголоском, пропал свет из глаз — остались одни тени. Великая жертва для становления одного единственного была принесена. Каждое заклинание, выученное механически, обрело смысл. Вот какой ценой платили люди за нового Хранителя. Обучение Ольма понеслось по другому руслу. Там было больше острых подводных камней и условий. Больше Силы. «…Верный способ убить ведьму — сжечь её на костре. Но если при наличии доказательства вины и признания оной дождь или сырые дрова помешают исполнить приговор, надо предать тело ведьмы воде. Невиновную не примет река, исчадие же камнем пойдёт ко дну…» Камень богобоязненные люди и привязывали к телам женщин, чтобы вышло наверняка… Но судили не они — то был ещё не суд. Колдун с Мельницы ждал, пока не остановится колесо. Река приносила тела прямо к нему. А дальше Хранитель решал судьбу обвинённых в колдовстве и ереси. Невинную душу освобождал, обрывал с шеи камень, и если она была способна жить после изуверских пыток, то река выносила её назад. Замученных Колдун отдавал Свету, чтобы возродить для достойной и счастливой жизни. А настоящих ведьм… Ольм замирает, так и не сделав глоток. Та, кто ведает так много, что знания и сила начинают поглощать душу и разум, искусно скрывается под личиной жертвы, морочит Хранителя столько, сколько может. Лишь бы он отпустил в реку или потерял бдительность. Тогда ведьма нападает в полную силу, ибо второго шанса ей не дадут. Ольм смотрит на обереги-татуировки. Их наносили огнём, что прожигает до костей, их читали самые сильные ведуны… До сих пор звенят отголоски боли под кожей и в памяти. Ольм поклялся, что будет жить как можно дольше — как можно дольше не брать учеников. Ольм касается правого глаза. Этот потемнел намного позже, потому что однажды Хранитель поверил ведьме. Прекрасная тонкая была, лгала, словно плела тончайшую паутину, к реке вернуться не просилась. Разные есть ведуньи: одних носит земля и радуется, другие боятся её коснуться, чтобы не провалиться. Ольм многих повидал, а этой… поверил. Пела она, как пели в его родной стороне: тягуче и вольно. На шее звенело простое цыганское монисто… Кто ж знал, что зло может залечь настолько глубоко. Задумался Ольм — обвилась петлёй на шее, пахнула дурман травой — онемел Ольм, словно паралич настиг. Засмеялась чертовка. — Вот и мой ты, Мельник проклятый. Выбирай смерть, какую хочешь. А ведь ты её хочешь! Здесь, в Безвременье, между миром и теневой стороной, один ты ни жив ни мёртв. Как ещё умом не тронулся? Две сестры у меня было, две красавицы. Ты, поди, и не вспомнишь Лалу и Дику? Оклеветали их, жестоко изморили, измучили и бросили в реку. А ты убил. Ольм, недвижимый, смотрел в глаза цвета аконита, коим воины отравляли стрелы, расковывал язык усилием воли… — Прежде заберу последний свет из твоего глаза. Чтобы смерть подступила из самой темноты и была страшнее! — коготь вонзился в правый глаз. Боль иглой прошила всю голову. — Отдать бы тебя самого на растерзание тем, кого защищаешь. Твоим любимым людишкам!.. Грехи на них, как вши кормятся! — ведьма скривилась, но дьявольская красота не измялась на лице от злобы. — Жаль мне твоей силы… Дам передышку: скажи своё имя — перекуём твои наручи на другой лад. Любить тебя буду, твоя буду… — яд сладким мёдом полился в уши. Болтливы и неосторожны, когда слишком в себе уверены, не только женщины. Отпустило Ольма на мгновение — рванулось с губ заклинание, точно свора борзых. Отшвырнуло ведьму, впечатало в водяное колесо, молотило о воду и камни, разбивало тонкое тело под дикий хохот, смывало водой чёрную кровь. Ольм видел лишь всполохи света и очертания. Дочитал заклинание, низвергнув зло, и вспомнил двух её дорогих сестёр. Красоту их питали жизни убитых детей, что терялись в лесу. Росли розы на крови и страхе. Потом река принесла Цера. Ольм подумал, что это щенок скулил в мешке, но, развязав накрученные узлы, нашёл едва живого младенца, здорового, крепкого и уродливого. Река редко давала Мельникам компаньонов, но если была милостива, то не просто так. Цер стал отдушиной: рос быстро. Правда, учить его было трудно — умом не отличался. Но Ольм в своём одиночестве черпал терпение, не наказывал, не бил, воспитывал лишь словами, и однажды Цер сам принёс воды и дров. — Если хочешь уйти из этого места, я покажу путь, — сказал однажды Ольм за ужином. Детина тяжко выдохнул, точно всхлипнул: — Ольм гонит Цера? Цер есть меньше. Цер спать за порог. Ольм сжал каменное плечо и покачал головой. — Мне не жалко еды и крова. Чего хочет Цер? — Сказку! — толстые губищи расплылись в дурной блаженной улыбке. — Ну, слушай! Никто не посылается навстречу другому просто так. Ольм знал, что Цер учился туго и медленно, но время пришло — он стал помогать. После еды Цера всегда клонит в сон, Ольму спокойно от мощного сопения и храпа. Дня и ночи в этом месте нет. Время отдыха назначает усталость. Но нельзя забывать, сколько в яви рек и тёмных городков. Там всегда легко заблудиться здравому смыслу, и всегда отыщется рыжая чертовка, которую захочется изломать. Ольм смотрит на огонь: в глазах разливается тепло… …Факелы горели особенно ярко. От сквозняков пламя плясало в ложе остова. Рыжая девушка сжалась в комок на полу от боли, прикрывая наготу. Лица обвинителей были безжалостны и не удовлетворены. Она всё рыдала, умоляла, страшась любого движения в свою сторону. От девушки снова потребовали признаний в немыслимо ужасных вещах. От стыда и сырости её била крупная дрожь, её тело — сплошная рана: места, где кожу прокололи иглой, распухли и кровоточили, левая ладонь почти сожжена раскалённым железом, правая переломана… — Невиновна? — Один из изуверов склонился над столом. — Почтенный Каддел ошибся? — Ведьмы крайне изворотливы. Вот уже и плакать научились! — Епископ поджал сухие губы. — Вы ей верите? Уж не зачаровала ли вас маленькая бестия, как того бедолагу? — Сухой артритный перст судьи указал на связанного молодого человека поодаль. Дознаватель отступил: метла без труда бы удержала такую крошку… Да, обвинения были тяжелы. Родная тётка сразу подтвердила, что подозревала за племянницей тёмные делишки. Девчонка без рода и племени, исчезнет — никто не заметит. Зато епископ на время успокоится, уничтожив непроросшее семечко зла. Но для казни необходимо признание… — Поднимите её снова! — мрачно произнёс дознаватель. Девушке связали руки за спиной. Заскрипел подвес дыбы, палачу даже не пришлось прилагать усилий, чтобы поднять такую кроху в воздух. От визга несчастной заложило уши, тело задёргалось и обмякло на вывернутых руках. Епископ закутался в плащ: сегодня было совсем плохо. Перевелись, видно, сильные ведьмы, остался лишь сор, чуть тронул — потеряла сознание. От одного вида орудий справедливого суда оцепенела и слегла в горячке. Парень у стены поднял на мучителей дикие от ярости глаза. — Вам нужно кого-то убить?! Возьмите меня! Отпустите невиновную! — прохрипел он, опять получая жестокий удар по рёбрам. Епископ сварливо нахохлился: вон в соседнем городе всё, как у людей. Прижарили двух сестёр на стуле, они и выложили всё как на духу, и подельницу с перепугу сдали. — Пытайте бдением! Она должна признаться! Время на честный суд всегда неограниченно. А горожане опять стали скупиться на пожертвования церкви. Пора сжечь ведьму! Цер всхрапывает и резко просыпается, втягивая слюну. Ольм подбрасывает полено в очаг. — Колесо замолчать. — Да. Нам пора! — Хранитель гладит тяжёлые наручи, по плечу, прожигая кожу, проползает причудливая вязь. Цер уже выбегает из дома. Без скрипа водяного колеса снаружи совсем тихо. Цер возится дольше обычного, и Ольм делает шаг навстречу, чтобы предложить помощь. В вечерних сумерках глаза Хранителя лучше видят очертания. Цер выносит из реки два тела — не зря вспомнились прекрасные сёстры… Огромный компаньон машет лапой, и Ольм творит магические цепи. Для маленькой рыжей девушки и для темноволосого юноши с бледной кожей. Оба без сознания, наглотавшиеся воды. Ольм ловит на шее девушки слабый пульс. Цер, не церемонясь, переваливает её через колено, как ребёнка, сильными движениями ладони начинает растирать спину. Ольм занимается бездыханным парнем. Очистив нос и рот от ила и песка, сильно бьёт кулаком в центр грудины, затем кладёт его животом на камень, головой вниз. Услышав слабый хрип и клокотание, нажимает пальцами на корень языка. Девчонка после сильных хлопков Цера по спине кашляет с кровавой пеной, проявляя поразительную живучесть. Парень возвращается гораздо медленнее, вода никак не отходит. Ольм кладёт свою ладонь ему на грудь, рассчитав силу, начинает сжимать и запускать сердце. Цер несколько раз вдыхает в его лёгкие воздух, вжимаясь губами в губы. Наконец, парень приходит в себя, его почти выворачивает наизнанку от жестокой рвоты.