Мельничное колесо

— Полагаю, мы умерли… — прохрипел спасённый, вытирая рот. — Что… это за место? Ванда… Где девушка?! — Он повернулся и неловко упал на бок, выдохнув с облегчением: — Она тут… Ольм приподнял бровь. — А на что ты надеялся? Ведьму бросили в реку с камнем на шее. А ты? Что сделал ты? — Ты такое же чудовище и нелюдь, как и они! Ванду оклеветали! Кха! — Парня снова вырвало. — Не кричи, — Ольм говорил спокойно, но твёрдо. — Мне жаль, что правосудие на земле чаще ходит с закрытыми глазами. А от суда Божьего полегчает чуть позже. Сейчас вам надо прийти в себя. — Где мы?! Кто вы?! — дрожащую девушку прорвало в тонкий крик. — Я Ольм, мельник с реки. Это мой помощник Цер. — Ты такой же мельник, как я пекарь! Парень попытался встать, тщетно хлопая себя по бокам. Но оружие отобрали ещё при аресте. Здешний хозяин выглядел странно. Мускулистое тело опытного воина с ритуальными татуировками и лысая голова на бычьей шее никак не вязались с негромким приятным голосом и сосредоточенным в одной точке взглядом. Ольм был слеп… или пытался выглядеть таковым. Огромный уродливый детина, явно полукровка недалёкого ума, тоже не вызывал доверия. Если помнить поговорку, что коли сила есть, зачем быть мудрым, то Цер вполне ей соответствовал. — Назови своё полное имя. То, что она Ванда, я уже понял. — Ольм поднялся с колена. — Ингварр без титулов. — Ну и хорошо. Не хватало мне тут дворян, — Ольм усмехнулся. — Подходящего соуса для них нет. Парень покосился на Цера как на главного злодея, внушающего опасения. К нему подползла Ванда, вцепилась в плечи. Ольм смотрел глубже отчаяния и страха. Оба были молоды, потеряны, измучены, но при этом точно спаяны друг с другом. Рыжая девчонка в разорванной рубашке с бурыми пятнами крови, казалось, немного тронулась умом. Парень держал в руках тонкие нити её сознания. Он был одет, как наёмник, по телосложению вполне мог оказаться неплохим мечником. Его молодость не вязалась со странной скованностью суставов, даже закостенелостью. Бледный цвет кожи выдавал уроженца сурового севера. Сам он ощущался как кусок льда. Цер невозмутимо развернул Ингварра спиной: — Смотри, какие у него картинки. Сова вроде… или крылья. Так надо? Не улетит? Ольм встрепенулся: впервые Цер заговорил о гостях, дотошно рассматривая, принюхиваясь. — Если грехи цепью не станут, могут и улететь. — Вы видите грехи? — Ингварр стал другим. Точно Луна вышла из-за туч. Цер подбоченился, словно стал тут главнее реки. Но Ольм болтовню разводить не разрешил, велел принести пару шерстяных одеял для гостей. — Вы хотите оставить нас тут ночевать?! Под открытым небом?! Хорош хозяин, накормил об стол носом… — произнёс Ингварр, кутая девушку в одеяло. Ольм ждал более горячего осуждения, но видно было, как они устали. Цер поскрёб башку. — Там сарайчик сухой без дела стоит. Пусть туда идут. Ольм усмехнулся: Цер не предлагал обсудить, а распоряжался. — Нет, — мягко осадил Хранитель. — Ночь они проведут здесь. Если бы меня учили милосердию, то было бы трудно оставаться рассудительным. А мне надо сейчас особенно подумать. Все вздрогнули. Водяное колесо зацепило пару камней и снова заскрипело, набирая обороты. — Ужасный звук, — пролепетала Ванда, прикрывая уши. — Душу вынимает. — Это хорошо, что она есть. Хуже, если внутри совсем пусто. Сначала невыносимо, но потом этот звук становится символом спокойствия. — Ольм выпрямился, глядя на притихших гостей сверху вниз. — Отдохните, насколько это возможно. — А если начнётся дождь? Или к реке выйдут дикие звери? — жалобно всхлипнула девушка. — Почему нам нельзя уйти? — Вам есть куда уйти? — Ольм снова сел на траву. — Как любопытно. Вы совсем ничего не знаете об этом месте? Кстати, тут нет других зверей. От Ольма не ускользнуло, как передёрнуло парня. В ком же из них пустило корни зло? В рыжей девчонке, играющей святую невинность, или в этом парне, который кто угодно, но не зачарованный простак. Пешек на поле не было. Теперь осталось лишь ждать, кто первый начнёт торговаться. Несмотря на рубящую усталость, гости не смогли уснуть. Сидели плечо к плечу под шерстяными одеялами, им нечего было обсуждать, или они не могли сказать ничего лишнего. Ингварр то и дело осматривался, словно ждал, что погасят Луну, или Цер превратится в чудовищного зверя и нападёт. Девчонка смотрела через щёлочки между тяжёлыми веками, шевелила губами, говоря так тихо, чтобы только Ингварр слышал этот шелест. Ольм умел читать по губам: она не жаловалась, говорила, что за ними опять наблюдают стражи и, скорее всего, убьют. На этот раз наверняка. Ингварр мрачно отвечал, не особо шепча: — Обвинения те же, да? Ты ведьма, я твой зачарованный слуга. Зачем тогда мучить ожиданиями? — швыряя Ольму с вызовом. — Тогда убивайте быстрее! — Если убивать быстро, то не научишься убивать виновного. — Ольм растёр себе плечи и шею, сел по-восточному скрестив ноги. — Я не хвастаюсь, что умею хорошо убивать. Учусь до сих пор, а вы… очень нелёгкий урок. Предлагаю вам всё же уснуть. — И твой ручной орк нас освежует! — Ингварр покачал головой, а Цер даже оскорбился. — Было бы что свежевать — кожа да кости. Да куропатка пожирнее вас попадается! Мослов хватит разве что на крепкий бульон. — Отдохни, я не усну! — Ингварр погладил рыжую голову подруги, уже падающую на его колени. Ольм немного насторожился: прозвучало как приказ, да и девушка мгновенно лишилась сознания. Темнота не располагала к охране, поэтому Цер развёл костёр. Ольму сразу стало спокойнее, а за Ингварром словно ощерилась тьма. — Ну, говори, зачем пожаловал? — Хранитель Мельницы даже не поднял глаз. Ингварр тихо усмехнулся, не сомневаясь, что Ольм всего лишь выдержал паузу. — Моей матери что-то надобно, раз она отправила сюда одного из самых сильных семейных фамильяров. — Мы давно не виделись, господин, но ваши глаза смотрят во тьме острее совиных. Почему я здесь? Сам бы хотел знать, когда стал таким послушным Зову. Со смертью вашего отца и безумием матушки я освободился. Никто больше меня не контролировал, я летел, куда хотел, не ища других господ. Я служил сильнейшим! Но тьма поглотила их, а вас принесли в жертву. — Как видишь, я остался жив. Даже обзавёлся мельницей. Цер принёс две дымящиеся глиняные кружки. Некоторое время нависая над мужчинами, огромное создание словно боролось со своими же мыслями в голове. — Цер заварил чай. Мне всё ещё держать цепи? — Отпусти. — Ольм взял одну кружку. — Ты самый несносный зельевар на свете, Цер. Чего ты там намешал? — Колдун принюхался к напитку, едва не смеясь. — Того и сего, корешок и пару травок, порошок и лунный свет! — Цер сжал огромные кулаки, потом со всей силы стукнул себя в грудь. — Ольму не нужны другие звери. Я справиться сам. Ольм сморгнул оторопь. Никогда ещё Цер не вёл себя так ревностно. Ингварр замер, не убирая тяжёлую ладонь с рыжей головы. Девушка дёрнулась, издала странный скулящий звук и свернулась клубочком, как… — Ингварр, ты летел, куда хотел, пока не встретил её? — Ольм отпил глоток, давая понять собеседнику, что он тоже может попробовать горячий чай. Парень покачал головой, Цер фыркнул и сел по правую руку Мельника. — Поляна была залита лунным светом. Цветочные феи с ночных фиалок звенели, как серебристые колокольчики. Она прыгала среди сонной травы и ловила их зубами, беспечно наслаждаясь игрой. Рыжая, как выпрыгнувший из очага язычок пламени, смеющаяся, как самое наивное дитя, и такая прекрасная. — Фамильяр встретил другого фамильяра? Ту, которая не имела хозяев. Не призванная. Не знающая своей силы. Лисица на коленях Ингварра стригнула чутким большим ухом и накрыла себя во сне хвостом. — Она не верила людям, но нашла в себе силы выйти на зов. Ты ошибся, господин. Ванду призвали. Вот только второсортный маг на службе Герцога оказался слабым и трусливым. Когда запахло жареным, он бросил Ванду в самое пекло, прикрылся ею как щитом. Я подобрал девчонку на Грани, едва излучающую свет. Шерсть спеклась, кости торчали, крови в жилах почти не осталось. Я поделился силой… Она не отторгла, став моей Двуединой. Сестрой по духу. Счастье быть не одному… оказалось так близко. — Ты познал его? Хорошо. — Ольм кивнул. — Но мой вопрос остался без ответа. Зачем ты здесь? Ты знаешь, что это за место? — Да! — Зубы Ингварра скрипнули, глаза по-совиному сверкнули, а голова медленно и неестественно повернулась к реке, даже не хрустнув. — Это последнее поле боя. — Оно самое. — Ольм протянул руку, и туман нырнул под неё, как ласковый зверь. — И до сего момента на этом поле стоял лишь один воин. Цер нарочно шумно выдохнул, напоминая о себе незаменимом. Ольм потрепал здоровяка по плечу. Конечно, никто не посылался на Мельницу просто так. И появление Цера было предначертано свыше. Ольм выловил мешок с почти захлебнувшимся существом, уже зная: кто бы то ни был, он останется с Хранителем мельницы. Рука колдуна соскользнула по буграм мускулистой тёмной руки. Цер довольно махнул башкой — большего он не требовал, лишь бы Ольм не взваливал всё на себя, как и прежде. Цер вырос, Цер многое выучил. Ведь рядом с мудрым и сильным хозяином пёс тоже умён и опытен. С каких пор Учитель стал относиться к Ольму по-другому? Почему колдун не мог этого вспомнить? Старик чаще кричал на него, бил сильнее, требовал делать больше. Ольм наловчился слышать приказ на первом звуке, угадывать вопрос по выражению глаз, стал выносливее реки и гибче ивового прута. Когда… Учитель выделил Ольма, сняв метку жертвы?! Страх притупился и отступил на несколько шагов, стала переносимее боль. Жестокое обучение оставляло шрамы на коже, рвало дыхание на короткие глотки и душу на ошмётки, но Ольму хватало сил подлатать себя. Домой он вернуться не мог. Мать оказалась сильнее отца, и однажды тот не смог сдержать её. Страшные вести долетели с порывистым ветром, в котором смешался привкус вишнёвых косточек и запах крови. Шторм, как предсмертная агония, разметал все постройки на мельнице, а у Ольма сердце заболело в груди. Когда на его плечо упала сломанной веткой костлявая узловатая длань Учителя, молодой колдун осознал — в привычном мире дома у него больше не было. И всё что осталось — это множить свою силу и оттачивать умение ворожить. — Вы спросили о своей матери, господин Ольм. — Она всё ещё жива? — Хранитель посмотрел на свою ладонь. Два крестообразных знака между линиями сердца и головы стали темнее и отчётливее, и «ведьмино око» словно распахнулось шире. — К сожалению, да. — Ингварр впился взглядом в лицо Ольма. — И она стала невероятно сильна и опасна. Вынырнув из своего безумия, с кровью на руках и ногах, она вышла ко мне и Ванде, словно прошмыгнула мимо себя самой. С улыбкой ребёнка она казалась ангелом, но прекрасная маска трещала по швам, лопаясь и уже не скрывая адскую сущность: — Мне нужно забрать силы последнего Хранителя, сильнейшего мага Огня и Солнца. Каково это, матери знать, что придётся убить собственного сына?! Хах! Он вряд ли добровольно поможет мне стать сильнее — весь в отца… Поэтому отправляйтесь к моему упрямому ростку, и передайте, что мама идёт к нему, чтобы разрушить чёртову Мельницу до основания. Ингварр слишком сильно сжал загривок лисицы. Ванда свирепо тявкнула и клацнула зубами. — Мы проделали тяжёлый путь сюда по проложенному тобой следу, господин. Ведьме нужна твоя сила и Речной гримуар — недописанная книга, в коей добавляется страница с каждой упокоенной и развоплощённой нечистью. — Туман сгущается! — Ольм чуть нахмурился. — Она хотела, чтобы я её радушно встретил? Сколько Ольм помнил мать, она была сгустком ослепляющего света. Жадная, поглощающая знания, неистовая, лишающая воли своей красотой и силой. Отец не давал оступаться, не подпускал к грани. Мама хотела победить смерть, жить вечно без болезней и старения, летать среди звёзд во сне и достигать океанских глубин. И люди вокруг превратились в слабых букашек. Но Создатель любил своих чад и дорожил ими. Именно поэтому человеческие жертвы качнули чашу весов. Белому магу до тьмы рукой подать. Неосторожное слово или насилие обрушивает ветхие ступени наверх… к свету. — Она прислала вас предупредить меня? Ингварр поднялся на ноги вместе с рыжей Вандой. Цепи бдения остались лежать в траве. Парень не собирался с духом, он просто не знал с чего начать. Меньше всего ощущался страх и неуверенность, больше — непонимание. Дрожали языки пламени. Огонь не подпускал любопытные лоскутки тумана. — Мне кажется, она просила, чтобы ты её остановил, господин. С нашей помощью или без, но собирай силы, Мельник. Порыв ветра разорвал плотное полотно тумана, загасил костёр на земле. — Признайте и служите мне, раз решились прийти сюда сами через тернии, огонь и воду. Храните меня, как вам удобно, будьте моими глазами в небе и на земле, будьте членами семьи моей. Берите силы мои для укрепления себя, но утраивайте мою силу, когда призову вас в бою. Не принуждаю, но прошу. Да будет так! Ингварр и Ванда вздрогнули одновременно. На какое-то мгновение Ольм словно вспыхнул факелом, теряя человеческие очертания, а когда вернулся, наручи на запястьях стали тяжелее. На коже фамильяров загорелись два знака, больше похожие на обереги. — Коли вы мой щит, то я ваш меч, коли щит трещит, мечу нещадней сечь. Коли сломан меч, то щиту крепчать. Только вместе жить, вместе защищать. — Совсем как отец! — шепнул Ингварр своей рыжей подруге. — Я тебе обещал, что он будет особенным! — Да будет так! — эхом отозвалась Ванда. Ингварр ходил за Ольмом словно привязанный. Хранителю Мельницы его опека досаждала, дыхание за спиной заставляло ощущать себя преследуемым. Рыженькая лисица следовала по пятам за Цером, не сказать бы — путалась под ногами, а будто петли вила. Вот только добродушный увалень, как куклу, отставлял девчонку в сторону. Когда их наконец пустили в дом, Ингварр напрягся, ожидая удара или какой хитрой ловушки для духов. Ольм подкормил очаг и погрел большие руки. — Вам нет необходимости быть тут, — сказал колдун. — Я призову вас, когда явится Ведьма. Принимайте удобный вам звериный облик и отправляйтесь отдыхать в лес за Грань. Ингварр кивнул, в знак того, что услышал Ольма, сел у камина так, чтобы входная дверь просматривалась, и застыл — что и следовало ожидать от воина. Ванда крутилась около стола: обнюхивала, осматривала, сдвигала чернильницы и тяжёлые свитки подальше от огромной книги в тяжёлом переплёте. Улучив момент, думая, что её никто не видит, любопытная лисица попыталась приоткрыть гримуар. Только ничего не вышло. Цер навис сзади неожиданно: — Она слушается только Ольма. И по весу, как огромный валун — из дома её не вынести. Цер попросил показать картинки, но Ольм сказал, что там их нет. — Тогда неинтересно! — Ванда сморщила носик, на котором проступали тёмные веснушки. Цер тем временем вынул из мешка мотки грубой на вид зеленоватой кудели и начал ссучивать из волокна верёвку. Ванда завороженно смотрела, как из-под толстых пальцев детины вилась-змеилась добротная прочная ужа. — Что за травина? — Конопля да рогоза, вот ты заноза! — Цер деловито прикусил кончик языка. — На тебе клок лесной бороды, сплети тонкую нитку, научу делать мешковину. Лисица фыркнула, но кудельку взяла, разложив на коленях, присмотрелась, как делает Цер. В ловких тонких пальчиках сначала нить часто рвалась и была разной по толщине. Дело стопорилось, когда в кудельку попадали пряди рыжих волос, пока Ванда их в косу не заплела. — Пальцы горят от твоей конопли, точно от крапивы! — с досадой шепнула девушка. — А ты старайся, себя не жалей, а надо — водой смочи. Ванда опустила пальцы в плошку с жидкостью и тут же их обнюхала. — Приятно пахнет. Не пойму чем, то ли пряность, то ли мох, то ли лаванда. — Смачивай нитку-то! — Цер прищурился. — Какая ты лиса, коли траву святого Иоанна в настое не учуяла. Самое оно из такой пряжи обереги плести. Ванда странно усмехнулась и ниже склонилась над своей работой. Почти три часа вили молча каждый свою верёвку. Цер мычал себе под нос тарабарщину, похожую на детскую считалочку, а голые колени Ванды покрывали ярды тонкой нити. Наконец орк протянул ей длинное гладкое веретено. — Собирай свою тонкость в кучу. Быстренько освоила… Мне сроком месяц сгодился. Девушка укололась о веретено, зашипела недовольно: — Сглазил, чудище! Гляди, я нитку кровью измарала… — Вода всё смоет, — Цер довольно цокнул языком. — Много ссучила — на пояс хватит. А на рубаху пять таких мотков нужно. Ванда сунула палец в рот, её зелёные глаза дивно расцвели изнутри, и кожа словно засветилась. — Тебе меня совсем не жалко? Заставил лиску пряжу грубую вить. А куда Ольм брата повёл? — Берег реки обойти, кромку леса показать, да туман на три части порезать, — Цер прищурился и почесал подбородок. — А ведь ты… совсем не простак! — Ванда потянулась, светя молочно-белой кожей в прорехах рубища. — Сильный, смелый… А служишь тому, кто проявил слабость. Цер пристально посмотрел на девчонку: красивая, вот только уловки-стрелы мимо пролетели. Орка можно соблазнить куском мяса или блескучей побрякушкой, или оружием дельным, а лестью — пустое… Он что, гном или эльф? Да и какому слабому он служит? Нет тут таких отродясь! — А между тем, я про Ольма говорю. — Лисица оказалась очень близко, почти вжалась в каменное плечо Цера. — Все прежние Хранители лишались одного глаза — такова цена знаний, а твой хозяин полностью слеп. Значит, искусило его зло дважды. Думаешь… встанет Ольм против родной матери? Хватит у него сил и решимости? Нельзя допустить, чтобы Речной гримуар попал в руки Ведьмы. — Вот уж за что не нам с тобой переживать! Силёнок у него предостаточно. — Спрячем книгу? — Ванда живо обняла могучую шею. — Поможешь мне вынести её наружу? Цер почесал голову и тяжеловато выдохнул. Ванда и бровкой не повела, рук не убрала — не боялась ни одной мыслью, что великан в гневе причинит ей вред. Громила с сердцем добряка — вей из него вот эти самые верёвки. Цер смотал свою ужу, приторочил к поясу и поднялся. Множество раздумий его не радовали, это было видно по наморщенным лбу и переносице, гуляющим на скулах желвакам. Рядом с Ольмом Церу не приходилось принимать серьёзных решений. Но сейчас Мельнице грозила опасность, а у орка был шанс доказать колдуну, что он уже не ребёнок. Ванда говорила дело. Прятать Цер умел. Но осталось кое-что уточнить. Ванда ждала с горящими глазами, не скрывая нетерпения, словно видела орка насквозь. — Ольм увидит, каким сильным помощником стал Цер. Больше не станет перепроверять за тобой! Мы справимся сами, Ольм похвалит тебя. Ты же хочешь? — орк вздрогнул, а девушка вдруг умоляюще сложила руки на груди. — Надо торопиться! Ты такой хороший. А я хочу избавить Ингварра от последних оков этого рода. Уничтожим Ведьму, я освобожу брата. Цер колебался недолго — волшебные слова прозвучали так просто. Ольм сможет полностью положиться на него. Орк схватил Ванду, как маленькую, за руку и потащил за собой. — А книга?! — вскрикнула она, грубея голосом от неожиданного рывка. — Настоящий гримуар не лежит на столе, — глухо проговорил здоровяк, каждое слово ломало потайные замки и давалось с трудом. — Эта — всего лишь зеркало. Ванда не успела больше ничего сказать. Снаружи Ольма и Ингварра было не видно и не слышно, словно растворились в тумане. Цер протащил её за собой до самой Мельницы. Огромное колесо скрипело слишком невыносимо. Девчонка зажала уши руками. Так же жутко скрипели вращающиеся валики на дыбе. Если бы не Ингварр… сломалась бы, выпустила ярость, выдала бы себя с головой… Лисица нечаянно прокусила губу, поспешно зализывая ранку, она поймала пристальный взгляд со стороны. Ванда обернулась, но рядом никого не было. Цер снимал тяжёлый навесной замок. Орк не торопился, словно совсем не боялся быть застигнутым Хозяином мельницы. Пристраивая замок в дверной петле, Цер усмехнулся, глядя, как любопытная лисица первой заглянула в полусумрак. Ребёнком орку нравилось сидеть тут и слушать шёпот каменных жерновов, шевелить губами, повторяя мудрёные словечки Ольма под звон капель, падающих сверху. На мельнице никогда не мололи зерно, не пилили древесину, но эти запахи всё равно витали под сводами здания, словно подводил рассудок, и лгало обоняние. У Цера нюх был сродни острому звериному, поэтому когда орк втягивал воздух в этих стенах, он мог поклясться, что терялся в глубоких запахах старого леса, терпких невызревших ягод, мха, смолистых еловых веток, речного ила, чистоты и убогости крестьянского дома. Ванда отпрянула, точно задохнулась! — Какой затхлый мёртвый воздух! Тут как в гнилом склепе… Отвратительное место. Ольм придумал хранить тут Речной гримуар? Скорее, захоронить… Ванда всматривалась в темноту, глаза её посверкивали. Цер недоумённо обошёл подавившуюся кашлем рыжую девушку. В глубине мельницы виднелись очертания колодца. Орк зажёг две масляные лампы на стене. — Посмотри вниз! — Цер показал пальцем в колодец. — Ты выбрал неудачное время пошутить! — Ванда чуть сжала кулаки. — Времени почти нет! — Нет времени заглянуть в Реку, как в книгу? — Цер лёг грудью на каменный ствол колодца. — Гримуар раскрыт на сегодняшнем дне. Ванда вздрогнула и подбежала. — Если ты лжёшь, Ольм и Ингварр погибнут, а я… — Рыжие локоны свесились в колодец. В тёмной воде лежала огромная книга, страницы которой чуть шевелились и светились. Ингварр смотрел на реку, тёмные воды которой текли довольно быстро. Стоило зацепиться взглядом за этот бег, и казалось, река забирала с собой все мысли, унося их прочь. Из-за сильного течения и двух каскадов у самой мельницы было удивительно, что её колесо останавливалось. — Приходит беда. Речка замирает, и на поверхности дрожит мелкая рябушка, будто покоцали тёмную гладкую булыгу. Ингварр с трудом отвёл глаза. Ольм смотрел на него в упор и уже не казался слепым. — Река — это божественная дорога и кровь земли. — Кому ж по такой дороге ходить? Ты можешь?! Покажи! Ингварр сжал кулаки, вонзив ногти себе в ладони до крови. Болью погнал морок из головы. Туман сполз с плеч колдуна и залёг в траве, как довольный кот, слизавший сливки. Восторженный Цер ждал от Ингварра чудо-хождения по воде, аж подпрыгивал. — Заморочили?! Настолько верите в свои силы?! — Парень хотел рвануть к дому, но орк преградил путь. — Ольм ещё не позвал! — Да поздно будет, когда Мельник позовёт! — заорал Ингварр, одним махом сбивая замки послушания с Цера. — Тильда уже здесь! На чистой странице гримуара слова, казалось, писали невидимым прожигающим пером: бумага темнела и края обугливались. Глаза Ванды расширились, когда она прочла единственную видимую надпись. — Пришлось состричь такую приметную шевелюру, да и рыжие волосы всегда притягивали огонь из заклинаний. Ванда вскинулась, успевая сообразить, но отпрянуть не успела. Ей на шею уже накинули недавно сплетённую из крапивы верёвку, пропитанную святой водой, настойкой зверобоя и крепчайшим заговором. Ольм поймал дикий горящий взгляд и дёрнул. Заскрипел бесхитростный механизм, и лёгкое тело забилось в воздухе. — Убьёш-ш-шь-шь… дев… чонкх… кху… кх-ккха! — А она ещё не мертва? — Ольм закрепил конец верёвки за крюк. Повешенная жутко хрипела и извивалась, под бледной кожей проступала сетка чёрных вен. Верёвка дымилась вокруг тонкой шеи. Пара лихорадочных пассов руками, и по мельнице разлетелись огненные шары. Ольм погасил их все. — Азмус… Ашш-ш-шат… Solve vincula! — но хрипа не хватило на сотворение колдовства. Руки ведьмы вцепились в верёвку. Запахло палёной звериной шерстью. И вот уже в петле висела гибкая лисица, щёлкая зубами. — Тебе придётся покинуть это тело, Тильда. Exire, malum! На пол, как кусок сырого мяса, шлёпнулось тело в дымящемся рубище. — С-с-с… леп… кха-р-р-р… как крот… Ольм с трудом различал слова ведьмы. Вены вспухли на её синеющем лице, из носа потекла сукровица, движения стали судорожными. Колдун монотонно читал заклинание, лиса билась на виселице, женщина корчилась на полу — взять сил ей было неоткуда. Ольм понимал, что всё не так просто. — Отпусти Ванду, не цепляйся — она не твоя! Ты пришла в мой мир добровольно, но не с добром. Значит, мне самому тебя обвинять, Тильда. Раньше сердце стало бы камнем, сжавшись от боли. Давшая жизнь, певшая колыбельные, кои помнил наизусть и даже над люлькой орущего Цера повторял чуть пропадающим голосом — его злейший враг. Отец был строг и с ней, и с сыном и уже тогда знал, что предрешено, не давал им сблизиться сильнее. Тильда злилась — в сыне чуяла мощь, на которую потом обопрётся, как на щит и меч. Рыжее дитя грело её руки. Недолго. Больно… Спрыгивать на землю. Сначала падаешь на колени, разбивая их. Поишь землю кровинками, она тебя познаёт, а потом открывает пути. На все четыре стороны. Земле всё равно, кого она носит: жива осталась — иди. Тильда оскалилась, она уже была в голове сына, перебирала его воспоминания, как детские рисунки. — Отпусти девчонку! — глухо приказал Ольм, чувствуя, что сил у лисицы почти не осталось. А ещё он ясно видел: Тильде было наплевать на угасающего фамильяра. Зверь в петле обмяк, мелко дрожа. С чёрных лап капала моча. — Ты стал чудовищем… — прохрипела Тильда, пытаясь подняться с пола. — Мне нравится. Я верила в тебя. — Верила, что сын вырастет тем, кто способен убить мать? — Отдай мне книгу. Она знает всё о каждой новой ведьме, река доносит и пишет многое, а умный убийца додумывает, какое взять оружие. — Ты способна так много говорить с испорченной шеей? — Ольм прикрыл лису рогожей, по рыжей взмокшей шкуре полз хрустящий седой иней. Фамильяр стоял у Грани, но сил открыть и шагнуть в спасительный мир духов не осталось. Ведьма вытянула всё. — Мне доверили этот последний оплот. — Кто? Люди? Слабые, лживые, трусливые, лгущие, любящие деньги и плотские утехи? Скоро они окрепнут, создадут оружие и придут сюда изживать последнего колдуна. Тебя, росток. Ведьмам не надо многого, — она жутко улыбнулась. — Молодости и красоты, почёта и веселья. — И цена за это — человеческие жизни. — Ольм, ты говоришь, как Азмус. А убили его как раз любимые людишки. — Его убила ты, Тиль. Женщина поднялась: немногим крупнее Ванды, грудь чуть постарше и полнее, красивое лицо, искажённое судорогами удушья, рыжие волосы иного красноватого оттенка. — Жаль, что ты не пошёл за мной. Одиночество превратило тебя в старика, а я слишком много болтаю. — В руке Тильды скрутился в клубок чёрный дым, прошиваемый разрядами молний. — Не хватает только… Дубовую тяжёлую дверь вышибли яростным напором без толики магии. Рычащий Цер застыл на пороге, рассматривая две фигуры в тусклом свете. Ингварр подбежал к неподвижной лисе. — Хороший мальчик! Ты успел! — Тильда потянулась рукой к фамильяру, но Ольм упреждающе возник между ними. Тогда ведьма ударила.