Мельничное колесо

Знать бы, что сила ломает изнутри. Ей тесно рядом с душой, а доброта ограничивает потаённые желания. Бьётся в височек искушение: Тиль, ты прекрасна и так сильна, стоишь выше их всех. Почему они до сих пор не слушают только тебя? Несправедливо, Тиль, что за глаза тебя называют бранными словами. Это зависть и страх. Даже свои… Даже маги с их глупыми правилами! Не убий, не возьми лишнего, не уподобляйся низшим в страстях! А любви нет! Она это поняла не сразу, ибо любила Азмуса! Хоть и не сильного боевого мага, как мечтала. Но статую из гематита! Камень, холодный снаружи, но впитывающий и хранящий тепло внутри. Силу свою Тильда аккуратно собирала в моточки и складывала в шкатулку без дна. И считала до сотни, до тысячи. Голова налилась тяжестью — мыслям было уже тесно. Рождение сына отвлекло от искушения. Тильда пела колыбельные, а не заговоры. Азмус сидел рядом и смотрел. Пристально, словно сражался сам с собой. В один из дней она взорвалась, набросилась на него: — Что происходит? В чём меня обвиняют твои глаза? Я не заглядываю в будущее, меня радует то, что дано мне сейчас! Он обнял, крепко поцеловал. — Если бы я мог уберечь тебя, Тиль… Но ты сильнее бури. Если бы мне оправдать тебя сейчас за все грехи, что совершишь. Ты придумаешь новые… Тильда с улыбкой вырвалась из рук. — Поехали в Северный край? Откуда родом Ингварр? Там до нас никому не будет дела. — Там тебе вскоре станет скучно. Азмус устало смотрел вперёд. Тильда с армией ледяных големов шла на войну. Прекрасная Снежная королева с инеем на рыжих волосах. А была бы пустыня, змеились бы песчаные драконы и четырёхрукие наги играли своими мечами. Азмус дрался за супругу до последнего вздоха, но ему так и не дали ключ, который запер бы силу этой женщины навсегда. Её жажду. Её скуку. Её мысли. Он брал Тиль в жёны, зная, во что она однажды превратится. Зло и Добро существовали рука об руку в равновесии сил — только это держало мир. Достичь мира и гармонии было извечной мечтой Хранителей. Но цветы зла распускались время от времени, и разносчиками семян, спор мыслей были люди. Тьма знала, куда ей сползаться, где таиться до времени. Рыжая кроха с огромными глазами любовалась трапезой огромного ворона, долбившего голову белой кошки: — Ты красивая птичка! Тебе вкусно? — То, что вызвало бы страх и отвращение у детей, малышкой с интересом впитывалось. — Если съешь ум у кошки, будешь знать, что знала она? Тильду выбрали. Она не просила этого. Азмус знал, что ей будет мало места на земле, мало света, мало ночи, мало силы. Есть в природе чёрные дыры, куда можно захоронить века и всю их историю. Тиль родилась такой бездонной, а когда поняла, что может… выбрали Ольма. И пришёл гнев. Сына и помощника в будущих великих делах забрали. Его будущим было предопределено одиночество и вера. Один праведник и ведун начал писать Книгу исцелений, но проходя по мосту, оступился и уронил книгу в воду. Бурная река схватила драгоценный фолиант в тяжёлом переплёте и унесла. Тогда на заброшенной мельнице первый раз остановилось колесо. И река остановилась, замерла. Маги нашли Мельницу и гримуар, ставший её частью. Первый, кто прочёл появившуюся надпись, встретился с первой неупокоенной ведьмой. Она собиралась уйти сеять зло дальше. Книга написала три слова, не обвиняя, но давая подсказку. Маг понял её. Он и стал первым Мельником. Тильда нанесла удар в полную силу. Она знала, кто перед ней и какой клятвой скреплён его договор, какова цена этого договора — жизни тринадцати детей магов. С этим камнем на сердце в одиночестве жил Ольм. Маги совершали невообразимый грех, но избранный получал силы для противостояния злу. Отправлявшие учеников на Мельницу знали исход — никто не вернётся. В живых останется лишь следующий Мельник, а его Учитель отправится по реке на вечный покой. Отдыхать. Ольма, Ингварра и Цера вышвырнуло через развороченный дверной проём. Ведьма всегда сильнее Мельника: она не раздумывает, не соизмеряет силу, не боится убить. Ведьме невдомёк, что Его учили принимать первый удар без отпора, выставив щитом лучшее заклинание. Ликуя, Тильда бросилась к колодцу за книгой. Но заглянув вниз, закричала от досады: гримуар пропал, словно растворился. Темнота и запах тины выдохнули в искажённое яростью лицо. — Играете со мной, глупые дети! Ухватившись за малое колесо, которое и крутило ленивые тяжёлые жернова, Тильда дёрнула. Оглушающий треск резанул по ушам. Держа колесо как щит, ведьма вышла наружу. — Где книга, сын? Раньше ты ничего не прятал от мамочки. Ольм поправил наручи и повернулся к Ингварру. — Она знает моё имя, и она сильна. Я не могу запретить тебе выбирать. Движет тобой страх или стремление к собственной цели, надо понимать, с чем ты останешься, когда туман рассеется. Тильда что-то обещала тебе? Тогда смотри, выполняет ли она обещанное или в своём безумии идёт по головам? Ведьма ударила снова, но движением руки Ольм сотворил преграду. Залп чёрного огня улетел в лес. Тиль приподняла тонкую бровь. Меньшего от своего ростка она и не ждала. — Сколько раз ошиблась твоя книга, Ольм? Скольких безвинных женщин ты перемолол на жерновах? — Ни одной. Невинные чаще мертвы. — Мельник сделал шаг вперёд. — Но я не оплакал их — не умею. Ведьмы плакать не способны, это благо — для набожных, а не для нас с тобой, Тиль. Ольм начал плести заклинание, отражая тяжёлые смолистые удары приближающейся женщины. — Назовёшь меня мамой — переломишься? — прорычала Тильда и швырнула жернов в сына. Цер сгрёб в охапку отчуждённого Ингварра и прыгнул в подкрадывающийся туман. Жернов сломал пару молодых ив у реки. Пышногривые красавицы, простонав, рухнули в воду. — Чего ты хочешь, Тильда? — Заткнуть поганые золотые уста, морочащие бестолковые тёмные головы. Спасти оставшихся сильных умных женщин. «Уже при сотворении первой женщины эти ее недостатки были указаны тем, что она была взята из кривого ребра, а именно — из грудного ребра, которое как бы отклоняется от мужчины. Из этого недостатка вытекает и то, что женщина всегда обманывает, так как она лишь несовершенное животное». Животное? Хах! Время доказать обратное, сын. Я сделаю это! Ольм покачал головой. — Подвиг великой женщины в любви, Тиль. И прощении. Тёмные времена пройдут, но о ведьме, ставшей на путь мести и зла не останется ни одного доброго слова и ей не будет оправдания. Не ты раскачала маятник, но у тебя хватило бы сил его остановить. Куда ты забрела в своей ненависти? В сторону Тильды летели слова, но кто-то изнутри Ольма продолжал говорить по-латыни. Ведьма отмахивалась от игл, отбивала как стрелы мечом. — Это твоё тайное оружие, Мельник? Слова?! И где же божественный огонь, что опалит меня до кости? — А с кем ты сражаешься, мама? С ветром, с туманом, с шумящим у реки лесом или с этой бесконечной рекой, так неистово несущейся вперёд? Нет книги. Там давно исписаны все листы, а я сам стал книгой, мельницей, рекой и туманом. То, что ты прочла в зеркале, — это мои слова. — «Тильда Клейтон упокоилась сегодня»?! Думаешь, приговорил?.. — черты красивого лица исказились до звериного оскала: когти и зубы прорвались наружу. Чем сильнее била Тиль, тем громче был ответ Ольма. Воздух раскалялся. Поздно, но она осеклась… и вскинула вверх разящую руку. Разом стихла буря у реки. Но не схлынула ярость. — Чёртов колдун, научился ты загребать жар чужими руками! — Как иначе? Ведь слышишь только себя! Значит, и бейся сама с собой. А победишь или проиграешь — зеркалу не ведомо, оно лишь отражает тебя. — Ольм закрыл глаза, он и так смотрел глубоко. Сердцем видел, туманом проникал, уносил речным потоком, очищал молитвой. — Победи себя и успокойся, мама! — Мельник раскрыл руки, а Тильда не успела остановиться. Тёмный смерч влетел в объятия Ольма и разнёс его вдребезги. Женщина пошатнулась, но поджала губы и вздёрнула подбородок. — Покойся с миром, последний Мельник. Туман на минуту уплотнился, а потом растаял. На поляне горел костёр, вокруг которого сидело четырнадцать мальчишек. — Как Ольм смог запомнить эти дурацкие заклинания? Его отец даже не маг, а всего лишь провидец. — Говорят, его мать — сильное дремлющее зло. Наверняка она его научила. — Дремлющее зло? — с насмешкой повторил нагловатый плотный юнец, с красными от усталости глазами. — Не говори ерунды, Винс. Ольм — простак и заучка, зубрящий урок. Нет в нём ничего уникального. А наши с тобой отцы — боевые маги, фениксы и оплот ордена. Я многое тут поменяю, когда стану Хранителем. — Чего это ты? Может быть, я? — Винс выпятил губу. — Конечно, придётся всю жизнь смотреть на мерзких ведьм и убивать их… ай! Рыжий мальчишка, оторвавший взгляд от книги, от души дал ему подзатыльник. — Ты на уроке зайца не смог убить, Винс. А уже рвёшься в бой с ведьмой? Врага нельзя недооценивать. Тильда расцарапала себе грудь и шею. О да, враги — самые безжалостные учителя! Но… нет страшнее судьи, чем ты сам. «Иоанн Златоуст в поучении на евангелие Матфея (гл. 10) увещевает: «Жениться не подобает. Разве женщина что-либо иное, как враг дружбы, неизбежное наказание, необходимое зло, естественное искушение, вожделенное несчастье, домашняя опасность, приятная поруха, изъян природы, подмалёванный красивой краской? Если отпустить её является грехом и приходится оставить её при себе, то по необходимости надо ожидать муку. Ведь отпуская её, мы начинаем прелюбодеять, а оставляя её, имеем ежедневные столкновения с нею». Женщина, первой откусившая яблоко, была обвиняема с рождения: красотой, месячными, умом. Тильда взвыла. Ей не хотелось сидеть в своей комнате, вязать салфетки, молиться и рожать, молчать. Иначе зачем создатель вложил ей мысли в голову? Азмус лгал, а не любил. Сторожил как пёс. Так было легче думать… «Тиль, ты достойна большего! Не комнаты с камином, а огромного дворца, где сам король будет смотреть тебе в рот». И Азмус, и Ольм сражались за неё каждый, как мог. Но изменить существующий порядок, не сломав основ, было невозможно. Тильда решила победить, рассчитывая лишь на себя, понимая, что эта битва будет под силу, когда ты одна, и сердце твоё холодно. Ей тоже пришлось учиться. Подняться на самую высокую гору, найти там старуху, собирающую хворост… и ответить на самый страшный вопрос… как было до неё не однажды: — Ты готова всё потерять и приобрести заново? Стать самой страшной ведьмой и продать свою душу? Самой быть крепостью и защитой себе подобных? У нас давно не было такой сильной Матери! Озлобить светлый дар ворожбы и умение исцелять — как выбор. Посмотрим, как далеко ты зашла… Тильда пошла вдоль реки, как потерянная, словно забыла всю науку. Силы меньше не стало, та разливалась по венам. Книгу она не получила… Все листы давно исписаны?! Но разве не уникален и нов каждый рождённый человек, маг или не-маг? Разве их имена в Гримуаре Судьбы? И всё предрешено?.. «Тильда Клейтон упокоилась сегодня»… Тиль оступилась босой ногой на скользком камне, обласканном прибрежной волной. С реки тянуло прохладой. Она победила! Но кого? Реку? Туман? Слово? Саму себя? Ольм стоял за неё до конца. Около уцелевших ив стояли двое: костлявый старик в балахоне, чёрный от дум и знаков на коже, и молодой упрямый росток, уже сбривший рыжую копну волос и потерявший глаз. — Я не хочу больше жертв тринадцати для одного, Броук. Не возьму больше учеников, кроме тех, что река принесёт мне сама! — окрепшие кулаки сжимались. — Хранителю решать? Хм, никогда об этом не думал. Просто убивал ведьм. — Старик огладил свой тяжёлый подбородок, глядя на парня единственным глазом. — Тебе… обязательно уходить? — Да. Моя земная жизнь закончилась, когда я стал учеником Мельника. Поэтому сейчас я хочу покоя. Мы видим слишком много и слишком многое хочется забыть. Помнишь, когда ты перестал спать? — Нет. — А я её помню. Первую девчонку, что принесла река. Она предложила мне всё, что имела, а потом озверелой волчицей бросилась в бой. В её зелёных глазах я окончательно похоронил себя, Ольм. — Я похороню себя много раз, Учитель, ибо буду верить в невиновность каждой. — Значит, освободишься быстрее всех нас, но… Если не обзаведёшься к тому времени учеником, то будет худо. Мельница не должна потерять Хранителя. — Почему? Ведьмы никогда не перестанут творить зло? А может, дело не только в них? — Есть зло алчущее и безусловное, есть скучающее зло, есть зло веселящееся. Этим ведьмам никогда не понять ценность человеческой жизни. Они опасны своим тёмным умением. Наша задача — отделить зёрна от плевел. — Как?! Ты не говорил нам… — Поймёшь сам, когда тебе не хватит слов, чтобы обвинить. — Спасибо, Броук. Покойся с миром, Мельник. Тильда остановилась. Кто-нибудь должен остановить бредущего по неправильному пути и дать заблудшему время подумать, шанс всё исправить. Шрамы и раны от пыток уже затянулись. Она почти не устала в битве, только… потеряла несоизмеримо много. Земля всё ещё держала её. Конечно, земля — это тоже был Ольм. Она вошла в реку, и вода обняла сначала ноги, потом и всё тело, но не сбила, не понесла, доказывая свою силу. Идти было легче с каждым шагом, словно смывались слои грязи. Тиль обернулась. Туман крал видимость берега, недавно такого близкого. Кто-то стоял в белёсом молоке, большой и сильный, подняв руку, словно провожая. — Я перейду реку и кем я вернусь? Старухой, ведьмой… человеком? — она остановилась: противоположный берег был чист. Там занимался рассвет, лёгким малиновым цветом прокрашивая облака у горизонта. «Тебе страшно, Тиль? Но ты всё уже решила? Ты нужна им, должна объяснить, как обойтись с тем, чем ведают». — Ольм! Дай волосам отрасти! Нечего их стыдиться… — голос охрип и огрубел, руки слегка свело, стало холодно, словно всё тепло схлынула разом, а ведь кровь кипела в жилах. Тильда прислушалась — нет ответа. — Я остановила чёртову Мельницу! Я… — до острого слуха долетел скрип колеса. Женщина побелела. — Нет. Всё зря?! «Будет зря, если ступишь на свой берег прежней, непримиримой, не простившей!» — Обещаю, что нет. «Они давно седые, мама». Она не сразу поняла, что обожгло щёки. Цер тяжело дыша ворвался в дом, следом Ингварр внёс тельце лисы. Ольм кормил огонь в очаге и грел похлёбку, голый торс почернел от рунных росписей, губы что-то мудрёно шептали. — Ложитесь спать! Но прежде, — строго произнёс Хранитель, — Цер, возьми часть арники, часть горной смолы и живокоста, надо хорошенько перетереть в ступе с мёдом, иначе будет слишком горько… Для Ванды. Цер упал на колени и обнял до хруста, ткнувшись лбом между лопаток. — Не уходи, пока не научишь всем своим сказкам! — прорычал орк. Ольм улыбнулся. — И не собирался. Он посмотрел на Ингварра. Тот уже укладывал лису на жёсткую постель. — Мне… надо идти за Тильдой. Позаботишься о Ванде? Ольм кивнул, мысленно снимая с фамильяра последние цепи. У стола пыхтел Цер, воюя с пропорциями снадобья, ворча, что «на глаз» оно всегда вернее. Лиса едва заметно дышала. Никто в этом месте не мог умереть не от его руки. — Прокали в тигле, чтобы ушла часть влаги из кашицы. — Я помню! — пробубнил Цер, лизнул палец, капнул мёда. — Не дурак! Ольм только головой покачал. Прислала же река ученика, стоящего четырнадцати юных магов. Цер давно уже справлялся сам, Ольм просто тихо стоял туманом за спиной, шелестел зелёными кудрями ив и иногда выходил из берегов.