Прежде, чем ты вернёшься

я отвыкну от тебя, слышишь? я смогу от себя убежать. ты же как-то без меня дышишь. и я научусь без тебя дышать.

Кищук лежала на кровати и бездумно смотрела в потолок. После утренних процедур и зарядки на свежем воздухе силы резко её покинули, вынудив по приходу в палату сразу рухнуть на постель. Шёл третий месяц её пребывания в клинике. Каждый раз, когда эти цифры всплывали в её мозгу, тот отчаянно игнорировал их, отказываясь воспринимать факт почти девяноста дней. На улице вовсю бушевал май: черёмуха и сирень обсыпали себя гроздьями ароматных нежно-фиолетовых и белых лепестков; цветы, как дикорастущие так и с любовью принесённые санитарками из своей рассады и выращенные ими же, волновали и радовали своей пёстростью взгляд; солнце припекало и своими лучами создавало блики меж ветками молодых зелёных деревьев, радовавшихся наконец наступившей весне. Вместе с природой радовалась и Кищук, которая в последние несколько недель чувствовала облегчение своего состояния. Каждодневные, ставшие традиционными истерики угасли, как свечка-таблетка от резкого порыва ветра. Боль стала тихой, неслышимой, почти не беспокоившей её измученное тело и душу. От любых упоминаний Оли Катю теперь накрывало нескрываемое раздражение. Любые разговоры с любыми людьми заканчивалось Катиным эмоциональным «да пошла она нахуй, господи!». Поэтому друзья и даже Власова старались не упоминать имя Серябкиной при Кищук, которая только-только начала приходить в себя и возвращаться в нормальный, здоровый ритм жизни. Девушка, встав с кровати, подошла к подоконнику и раскрыла окно, запустив в душную комнату поток свежего, сладковатого от пыльцы и солнечной пыли воздуха. Катя улыбнулась, вобрав в лёгкие огромную порцию кислорода. Период, когда отпускает – это ни с чем не сравнимое ощущение. Когда острая боль сменяется чем-то равномерно ноющим, – это захлёстывает и пусть ненадолго, но уносит в счастье, которого девушка до этого не ощущала несколько месяцев. Кищук прикрыла глаза и вслушивалась в доносящиеся из окружающего её пространства звуки. На улице чирикали птицы, стрекотали кузнечики в зарослях свежей травы, шелестели листья, потревоженные порывами юго-восточного ветра. В коридорах слышался топот, разговоры пациентов о насущных делах, сухие переговоры врачей о больных, стук колёсиков тележки с едой по кафельной плитке. Всё это было таким далёким, отдалённым от её загнанного и больного разума в последнее время, а теперь вот снова имело для неё значение и было словно чем-то диковинным и непривычным. Кищук вдруг вздрогнула, вспомнив их самый первый диалог с Власовой. – Прежде, чем ты вернёшься, – начала Дарья Алексеевна, сидя напротив опустившей голову девушки, лицо которой закрывали спутанные волосы, – вернёшься ко всем нам, ждущим тебя на другом конце моста, я хочу тебе сказать, что всё, что ты переживёшь – будет кромешным адом. Ты опустишься на самое дно, зароешься в него, тебя измолотит на куски и в итоге ты восстанешь из мёртвых. Ты приобретёшь много людей на этом пути, но много их и потеряешь. Любой, каждый, кто будет с тобой на протяжении всего этого времени – привнесёт что-то своё в твоё восстановление, заложит свой камень по твоей реставрации. Не отталкивай новых знакомых, не отталкивай старых. Слушай их проповеди, мотай на ус их истины, делай выводы и пусть их слова станут песчинкой, но фундаментом твоего замка Восстановленного Сердца. Кричи, плачь, пей, засыпай на полу, твори несуразные вещи, злись, говори правду, ври, не выходи из дома... делай что угодно, если это помогает тебе восстановиться и не несёт вреда. – Доктор замолчала, видя из-за пелены Катиных волос её заплаканные потухшие глаза. – Ты в руинах, Катя. Ты в пепле. Ты пронизана миллиардом тонких лезвий, которые раньше были нежно-розовой ватой и назывались любовью. Ты разваливаешься, и никто: ни твои друзья, ни я, ни мир, ни таблетки не смогут помочь тебе, пока ты сама не вытащишь себя из болота, как Мюнхгаузен тащил себя за волосы. Ты должна сама, понимаешь? Мы не можем. Я не могу. Полина не может. Мы можем только подталкивать тебя к этой черте под твои громкие сопротивления, под твои слёзы и проклятия, под твою боль и тоску. Наши слова – пустышка, не доходящая до твоего заблокированного расставанием сознания. Ты не слышишь, ты не понимаешь одной простой истины, которую мы хотим до тебя донести. Всё пройдёт, Катя. Буря утихнет, и ты будешь смеяться над своим поведением и своими словами, будешь шутить на эту тему и на тему Оли. Сначала на место любви придёт злость и ненависть, а потом их сменит опустошение и безразличие. Для многих, в том числе и Оли, ты, если выберешь путь бунтарства, станешь бесчувственной сукой, которая не отличается от её прошлых девушек. Мне неважно, какой путь ты выберешь. Мне важно, чтобы ты выбралась из этой трясины, чтобы глотание дерьма не затянулось на годы и месяцы. Это важно твоим друзьям, которые беспокоятся о тебе, которые не спят ночами и обивают пороги моего кабинета в мольбе помочь. Мир не замер. Жизнь не остановилась. Ты не умерла. Ты смогла вызволить с этой скользкой дорожки Олю, ты не сломалась, выдержала. Неужели не сможешь спасти себя? Неужели живительной крови твоего сердца хватает для всех, кроме себя? Мы ждём тебя. Наши руки распахнуты в спасительном объятии, если ты вдруг начнёшь падать. Мы поймаем тебя. Мы не дадим упасть. Мы – твоя подушка безопасности на случай крайнего отчаяния. Твои родные, твои друзья тебя любят. Нельзя травить, убивать себя из-за одного человека, ушедшего из твоей жизни. Их в твоей жизни будет много, ты полюбишь ещё сильнее, тебя полюбят ещё сильнее. Ты будешь ещё счастливее, чем была. То, что было у вас с Олей на протяжении трёх лет – любовь, но не в лучшем, не в здоровом её проявлении. Будет ещё лучше, Катя. Будет сильнее, ещё глубже, ещё ярче и острее. Больнее уже не будет – твой опыт и мозг не позволят сердцу совершать отчаянные, глупые поступки, ведущие к его разрушению. Это был опыт. Болезненный, надломленный, ядовитый, сумасшедший, огненный, но опыт. Ты станешь умнее, ты станешь взрослее и жёстче. Но никогда, никогда не становись такой, как она. Вынеси из ваших отношений, как из горящего дома, только самое нужное, самое лучшее, что за эти три года было в тебе, ней и вас. Оставь плохое догорать. Оставь этой ей, не запускай выпущенные из лука её окаменевшего сердца стрелы в других людей. Не неси их в новые отношения, которые у тебя обязательно будут, хоть и сейчас тебе это кажется дикостью. Не поступай с другими так, как Оля поступила с тобой. Не становись дрянью, которой все боязливо и с отвращением шепчут о том, что она беспощадная сука. Ты не такая. Ты светлее, теплее, мягче и сердечнее той, которая, воспользовавшись твоей добротой, ушла и забрала с собой все твои жизненные ресурсы к существованию. Ты вылечишься, Катя. Но никогда больше не допускай мысли о суициде. Плохое ушло, оставив после себя чёрный дым и спёртый от грома и молний воздух. Но скоро это рассеется, и ты обязательно увидишь солнце и жизнь, живой, движущийся мир и поймёшь, что жизнь прекрасна. Я не могу сказать, когда настанет этот момент. Но он обязательно придёт к тебе, просто позволь ему это сделать. Мы рядом. Покричать, поплакать, позлиться, позадыхаться от боли и истерик – это всё к нам. Ко мне, к Полине, к друзьям. Окончание отношений с одним человеком – это не повод ставить на себе и своей жизни крест. Это повод осознать данный опыт и продолжить жить в ожидании новых встреч и новых моментов. – Добрый день, Катя, – пластинка с голосом Власовой сменилась её голосом в реальности. – Как твои дела? Кищук, обернувшись словно пойманная врасплох, улыбнулась женщине, за спиной которой маячила Фаворская. – Хорошо, – тихо сказала Кищук, словно боясь спугнуть это состояние. – Значит, – тепло улыбнулась Дарья Алексеевна, – если так пойдёт и дальше, то через неделю пойдёшь на выписку. А к тебе тут гости. Полина, протиснувшись между дверным косяком и миниатюрной Власовой, с визгом подбежала к Кищук и сжала её в своих объятиях. Катя, рассмеявшись, обняла её в ответ. – Ты бы знала, как я соскучилась по твоей улыбке и твоему живому лицу, – сказала Полина, боясь отпустить Кищук, словно она исчезнет. – Я тоже, – тихо сказала Катя, смотря в глаза Власовой, – соскучилась. И по тебе соскучилась. Фаворская, слыша спокойное биение Катиного сердца, сделала глубокий вдох, пытаясь остановить рвущиеся наружу слёзы. Её подруга вернулась к ней. Поля впервые за долгие недели и месяцы узнала прежнюю Катю, которая была на начальном этапе их дружбы. Пусть это стоило ей потраченных нервов, бури эмоции и немалых денег – но это того стоило. Это всё стоило того, чтобы вновь увидеть перед собой ту самую Катю, которая дышит жизнью и парами бурлящих в ней эмоций. – Я смотрю ты, наконец, набрала вес здорового человека, – улыбнулась Фаворская, потрепав Кищук за щёки. – Это не я, это всё их вкусный буфет, – ответила Катя, взглядом показав на прикроватную тумбочку со стоящей на ней тарелкой с пирожками. Поля, в очередной раз взглянув на подругу, глубоко вздохнула, пытаясь сдержать шквал эмоций. Она выжила. Она смогла. Путь до окончательного выздоровления ещё большой путь, но результат уже налицо. Катя улыбается, она снова ест, от неё снова веет жизнью и свойственной ей эмоциональностью, её голос приобрёл живость, в её огромных глазах снова зажёгся тот самый огонёчек, который теперь, была уверена Полина, никто не сможет в ней погасить.

***

Полина, припарковав машину, поднялась на второй этаж полностью арендованного элитного бара в самом центре Москвы. В помещении была тьма людей, как известных ей, так и абсолютно новых лиц. Вход украшал огромный баннер с надписью «Презентация первого сольного альбома MOLLY» с фотографией самой Серябкиной в центре. Фаворская выдохнула и отправилась в гущу толпы. Репортёры и пресса уже разошлись, оставив людей на произвол их совести. Полина искала глазами Олю, чтобы поздравить и, наконец, поговорить. Серябкина обнаружилась в углу зала, за самым дальним столиком в объятиях незнакомой ей русоволосой девушки. – О, Полина! – Оля, натянув на себя улыбку, встала со стула и обняла девушку. – Знакомься, это Диана... – Твоя новая пассия, – широко улыбнулась Фаворская, пожав руку зеленоглазой девушке, которая в ответ выдала полуулыбку. – Зай, мы поговорим, ладно? – поняв намерения подруги, сказала Серябкина. Как только девушка отошла на неслышимое расстояние, Оля тут же изменилась в лице. – Морали мне пришла читать? – Нет. Посмотреть, как ты переживаешь разрыв с человеком, с которым встречалась на протяжении трёх лет, – парировала Полина, потягивая вино из поднесённого бокала официантом. По лицу Серябкиной пробежалась тень раздражения и она шумно выдохнула. – То есть читать морали. – Хотя бы спросить, где столько сучьего характера набрала для такого поступка. – Поля, ты лезешь не в своё дело! – огрызнулась Оля, барабаня ногтями по задней крышке своего смартфона. – Да что ты говоришь? – изумилась Полина. – А когда мирила вас, когда ты спрашивала у меня, как загладить свой очередной косяк, когда ты выговаривалась у меня в номере, когда Катя плакала у меня на плече – я лезла в своё дело? Серябкина дёрнулась. – Не произноси это имя при мне! – А что так? – вскипела Фаворская. – Боишься, что заговорит совесть, в наличии которой я теперь сомневаюсь? Что случится, Оля? Ну, – толкнула Фаворская в плечо подругу, – что замолкла? Смотри! Катя! Ка-а-а-тя! КА-ТЯ! Ну, сказала я её имя! Что произошло? Или ты думаешь, что если не произносить вещи вслух, то они перестанут существовать? Полина замолчала, борясь с желанием зарядить по надменной физиономии Оли, делавшей вид, что Фаворская сейчас говорит не с ней. – Да кончилось всё, – холодно сказала Серябкина. – Мы кончились, а я должна жить дальше. Её закидоны меня больше не интересуют и не касаются. – Да что ты говоришь! – То и говорю. Такое бывает, когда человек перестаёт любить другого человека. Или вы обе живёте в иллюзорном мире, в котором всё происходит навсегда? Полина, глядя на её ухмыляющееся лицо, замахнулась и отвесила ей звонкую пощёчину. Оля машинально схватилась за щёку, метнув в Полю растерянный и ошарашенный взгляд. – Ты, блять, изменила ей, продолжив жить так, будто ничего у тебя тогда с Таней не было, – ненавидящим и зловещим полушёпотом начала Фаворская. – А потом бросила её, замутив даже не по происшествию месяца с другой бабой. После трёх, мать твою, лет отношений. А теперь живёшь так, будто ничего не произошло, будто всё прекрасно и радужно. – А разве нет? Или тебе Катюша напела об остановившемся мире и в подтверждении своих слов попыталась покончить с собой, привлекая к этому всеобщее внимание? – тон голоса Оли был безжизненным, полным безразличия и отвращения к некогда любимому человеку. – Сука. Ты законченная сука, Серябкина, – Полина, присев на стул от таких слов Оли, покачивала головой из стороны в сторону. – Она ведь тебя от ошмётков Лениного и Дашиного дерьма отскребала. А ты... размазала по ней своё. – Ничего, – хмыкнула Оля, – отскребла с меня, отскребёт и с себя. Она же у нас сильная, с огромным сердцем. Неужели не справится? – Дура, – шепнула Фаворская, сидящая в полном оцепенении от Олиного отношения к Кате. – Нет у неё сердца. Она по дурости тебе своё отдала, а ты ушла, оставив её ни с чем и абсолютно неживой. Оля, залпом осушив свой сосуд с алкоголем, поморщилась. – Это всего лишь расставание. Не драматизируй. Всё у неё на месте, раз она до сих пор жива и умудряется заёбывать меня даже после окончания отношений. Диана поманила Серябкину пальцем. Оля, подмигнув ей, двинулась в её сторону. Полина сидела в той же позе, изредка ослепляемая светоаппаратурой и оглушаемая вскриками диджея в микрофон. Слова и поведение Серябкиной отказывались укладываться в её мозгу, как и все мысли, ровными стопочками. Ей не хотелось верить, не хотелось осознавать всё произошедшее в последние пятнадцать минут. Она встала, на не слушающихся ногах идя обратно ко входу. Пройдя мимо Оли, которая жадно целовала Диану, Фаворская покачала головой. – Может Катя была и неправа в каких-то своих действиях и словах, – перекраивая музыку сказала Полина, – но в одном она была права точно: ты хуже Лены и Даши вместе взятых. Оля, оторвавшись от Дианы, дёрнулась и стеклянным взглядом уставилась вслед уходящей Фаворской.