Наги

      Тихий смех, радостные улыбки. Перед моим взором две пятилетние девочки радостно поедают нарезанный арбуз. Мордашки вымазаны в сладком соке, он же стекает по рукам и капает на новую, белую майку, но кого бы это волновало? Слышен только веселый смех.       Вот одна замечает меня и начинает махать рукой: — Катя, иди сюда!       — Иду-иду, а то вы все без меня слопаете и совесть мучить не будет! — звонкий голос звучит совсем рядом и мимо прохожу… я? Да. Я. Только маленькая, лет четырех-пяти. Милый, черноволосый ребенок. Хочу остановить его, но рука проходит насквозь. Растерянно замираю, смотря на прошедшую насквозь конечность. Почему…?       — Не будет! — весело подтверждает слова малышки девочка, только сейчас понимаю, что лица поедающих арбуз подруг смазаны. Вроде бы цельный образ, а разглядеть подробностей не удается. У меня даже поближе подойти не выходит, как бы я не старалась. Только и остается, смотреть на веселье, которая быстро сменяется на совсем другую картину.       Улыбки исчезают, на глазах девочек слезы, да и сами они старше. Не намного, теперь им лет шесть-семь, но лица все так же не разглядеть. Три подруги прощаются, я улетаю в другой город, отцу повезло, выигрыш в лотерею. Кто бы мог подумать, что так все произойдет? Никто. А произошло, он и решил воспользоваться шансом, создать свой бизнес. Его всегда привлекали автомобили, а небольшая ремонтная автомастерская в городе, была недосягаемой мечтой. До этого момента. Выигрыш все упростил, его хватило едва-едва на все, вместе со всеми сбережениями семьи, но все же хватило. Первым в город уехал отец, обустраиваться, а через полгода прислал письмо, говоря, что и мы можем перебираться. Счастья у маленькой меня, эта новость не вызвала. Бросать подруг, не хотелось, но свободу выбора детям не дают, меня просто поставили перед фактом.       Картинка вновь изменяется. Робеющая провинциалка стоит перед классом городских детей. Я помню свое волнение в тот день и надежду на дружбу, которая быстро пошла прахом. Переход в другую школу посреди учебного года не проходит бесследно, а я еще и скромнягой была. Мне было стыдно навязываться другим, что не способствовало нахождению друзей. Зато им поспособствовали быстро идущие в гору дела отца. Его же эго заставляло перевести меня из обычной школы в элитную. Хотя от элиты там только название и кошельки родителей учащихся. Впрочем, мое неумение держаться среди шумных компаний сыграло против меня и тут.       Я не стала изгоем, в полном понимании этого слова. Меня никто не оскорблял и не притеснял. Тем более, не было гонений. Иногда мне просто казалось, что я для них не существовала. Зря, как окажется позже. Стоило им оценить стоимость моих вещей, как рядом сразу стали появляться друзья. Мне даже смотреть не надо, я прекрасно помню их всех. Эти лица уже не смазываются. Доброжелательные в классе, я наивно считала их друзьями, радостно протягивая тетради на просьбу списать и не обижаясь на отказы о совместных прогулках. Это позже пришло понимание, что ровней меня никто так считать и не стал. Для них я так и осталась провинциалкой, плебейкой, чьи родители выбились из грязи и никого не волновало, что мать у меня была учителем, а отец имел образование инженера. Все-таки белая кость. Только вот суть от этого не менялось. Для городской «элиты» мы не были ровней.       Мне сложно жаловаться на них. Мое существование в классе было неплохим, а легкую отчужденность я не замечала. Слишком нравилось учиться, да и родители требовали даже не хороших, а отличных оценок, нанимая репетиторов, не оставляя времени на глупости. Впрочем, на общение с семьей, его тоже не оставалось. Жаль, что заметила я это не сразу, слишком была увлечена обучением игрой на скрипке и рисованием, а когда поняла, менять что-то уже было не просто. Однако сейчас, моя маленькая копия, не подозревала ни о чем, просто тихо смеялась над шуткой стоящей рядом одноклассницы. Смотреть на это слишком грустно.       Картинка вновь меняется и я против воли ощущаю, как сердце начинает биться сильнее. Девять лет, самый возраст для поиска кумира. Я тоже этого не избежала. Да и как было устоять? Кирилл, это имя подымает теплую волну в сердце. Красавец легкоатлет. Его можно было назвать капитаном нашей школьной сборной по бегу. Длинноногий, ладно сложенный парень, который по слухам, в младшей школе занимался карате. Смотреть на него для начинающей художницы, было эстетически приятно. Я сама не заметила, как интерес художника, ищущего идеальную модель, сменился на детскую влюбленность. Едва заметную, я ведь не пыталась стать сталкером, просто рисовала по памяти. Хотя… я все же набралась смелости и подарила один из рисунков Кириллу, когда он принес победу нашей школе в области.       Это был смелый поступок. Пусть я действовала не от своего имени, а имени всего кружка изобразительных искусств, но все же передала созданный на плотном картоне рисунок именно я. Моя же была идея, полностью одобренная руководителем кружка. Наше соревнование тогда было жестким, прославившимся на всю школу и невероятная удача. Именно мой рисунок признали лучшим и дали право отдать победителям лично в руки! На глазах у всей школы.       О, как у меня тогда дрожали руки. Я думала, что уроню спрятанную в плотную бумагу картину или споткнусь и упаду на глазах всей школы. Волнительный момент и от того, что я смотрю на него со стороны, ничего не меняется. Сердце бьется так же быстро, хотя я и знаю, что все пройдет хорошо. Я смогу отдать свое творение и даже сказать пару осмысленных слов до того момента, как меня потеснят остальные. Помнится, я тогда считала, что больше мне не удастся заговорить с Кириллом, просто не хватит смелости подойти. Хорошо, что я ошиблась. Уж не знаю почему, он меня выделил из толпы поздравителей, но отнесся он ко мне тепло. Позже оказалось, что я напоминала его младшую сестру и жили мы неподалеку друг от друга. И пусть расписание средней школы и младшей не всегда совпадало, но пару дней в неделю уроки начинались в одно время. Это, конечно, не значило, что мы ездили вместе, но чуть подгадав время, можно было сталкиваться у школьных ворот и даже поздороваться.       Забавное ощущение. Теплое. Я благодарна Кириллу, который не отталкивал, хотя и не показывал особенного интереса. Однако он же и не злословил, да и другим не позволял. Легкоатлеты вообще оказались незлобными ребятами, сами зовя на тренировки и прося их нарисовать, чем я и пользовалась, не замечая, что мой успех вызывает зависть у других.       Грустно улыбаюсь, смотря на радостного ребенка, который таскает с собой толстенный альбом, полный зарисовок. Я старалась. У каждого из старшеклассников этого кружка был мой рисунок. Не сказать, что это на что-то влияло, относились они ко мне, как к малолетней сопле, хвостику успешного Кирилла. Тот же просто смотрел снисходительно, не сильно вмешиваясь, ему льстило немое обожание в моих глазах. До сих пор удивляюсь, почему он им не пользовался, я просто радовалась возможности побыть поближе к кумиру, уже самостоятельно став отдаляться от всех недо-друзей в классе. Теперь не они отказывались от прогулок со мной, придумывая нелепые отговорки, я сама отказывалась, предпочитая лишние час-полтора полюбоваться на тренировки Кирилла и остальных. Не замечая охлаждения отношений и расплата не заставила ждать.       Я не буду врать, говоря, что меня стали травить в открытую, но небольшие гадости исподтишка все же последовали. Случайно пролитый сок на тетрадь с домашним заданием или же на белую блузку. Иногда у меня вдруг портилась ручка, пачкая содержимым стержня внутренности пенала, а то и весь рюкзак с имеющимися там книгами. Мелочи, но обидные до слез. Благо, хоть никто не дрался, поэтому физической расправы можно было не ждать, а остальное я быстро забывала. Отходчивый ребенок.       Радостная улыбка мне определенно шла. Смотреть на черноволосого и голубоглазого ребенка с алебастровой кожей, оказалось до чертиков приятно. Я бы могла стать нарциссом, но… рука отчаянно тянется, чтобы остановить, предостеречь и не дать в очередной раз отказаться от прогулки. В конце концов, остался последний месяц младшей школы, на улице тепло и солнечно, могла бы и прогуляться, возможно, тогда…       Не важно. Изменить ничего не получается, рука вновь проходить насквозь, а десятилетняя девочка в припрыжку скачет в сторону кабинета рисования, завершить проект побыстрее, чтобы завтра уже ничего не отвлекало от соревнования легкоатлетов среди учеников средних классов. В тот день, я засиделась до четырех часов, уже даже наш руководитель ушел, оставив мне ключи со строгим наказом сдать на вахте. Она иногда так делала, не забывая предупредить крепкого старика-сторожа, чтобы тот в пять совершил обход и выпроводил особо припозднившихся. Возможно, именно это меня и спасло тогда.       Пытаюсь прикрыть глаза, не смотреть и не видеть, как по коридору торопливо идет… иду я. К груди крепко прижата папка с рисунками, а под нос я тихо напеваю мелодию, чуть приплясываю на туфельках с маленьким каблучком. Шаги глухо разносятся по пустому этажу. Тихо, смотря со стороны, возникают мысли о фильмах про зомби. Такое ощущение, что сейчас кто-то выскочит из-за угла, но моей более молодой версии подобное не приходит в голову, а зря.       Мне сложно судить, что служило причиной, как и тогда, я увидела лишь смазанную тень. Память не хочет обращать ее в кого-то конкретного, просто бесформенный черный сгусток, который толкает меня стоит только сделать первый шаг на лестнице. Силы тогда явно не пожалели. Я же… лакированные туфли очень скользкие, спортивной я никогда не была, а папка помешала сразу схватиться за поручень.       Я не хочу смотреть, но взгляд не может оторваться от кубарем скатывающегося с четвертого этажа тельца. Скорость набирается слишком быстро, пролеты длинные, ступени… чистый мрамор. Новенькие, за год даже сотням детей сложно отполировать их, смягчая углы. Удары были слишком сильны, падение неудачное, пусть пролетела я тогда всего два пролета. Этого хватило. Темное пятно хохочет, громкий топот показывает, что толкнувший сбежал, не став проверять дело своих рук. Ему все равно. Я же остаюсь рядом с неподвижным телом, у которого неестественно вывернута рука.       Кричать бесполезно, как и пытаться помочь. Это лишь воспоминания. Дела давно минувших дней. Тогда я очнулась не сразу, меня нашел сторож, отправившийся проверять кабинет рисования и выкуривать не сдавших ключ школьников, а в итоге наткнулся на изломанное тельце и вызвал скорую. Только вот я этого не помню, была без сознания, поэтому не удивительно, что картинка резко сменилась. Уже не школа, больничная палата и слепящий свет, смутные фигуры врачей. Я их тогда практически не разглядела, мне запомнились только глаза оперировавшего хирурга, светло-серые, почти стальные, чуть раскосые. Они смотрели прямо в душу. Его голос. Жесткий, четкий, как у военного. Я слышала его короткие приказы, но не понимала сути, просто плавая в наведенным лекарством полусне-полуяви. Я была в невесомости, ничего не ощущая, пока эти люди боролись за мою жизнь.       Детское тело хрупкое и в тоже время нет. Там где взрослый человек упадет и покалечится, ребенок отделается ушибом. И в тоже время, там где взрослый отряхнется и пойдет дальше, ребенок уже не встанет. Так и тут. Я выжила после жесткого падения, а взрослый бы свернул шею. Впрочем, я тоже не отделалась так просто. Цена моей жизни — сломанный позвоночник. Шансов встать на свои ноги у меня практически не было. Полный паралич нижней части туловища. И долгие годы реабилитаций. Сейчас, вглядываясь в лица сиделок, массажистов, врачей, я вижу разные эмоции, больше, конечно, равнодушия, для них я была очередным пациентом, одной из многих. Их не в чем винить. Больнее другое. Смотреть и видеть, как отдаляются близкие.       Первыми исчезли друзья. Пожалуй, больнее всего было то, что меня ни разу не навестил Кирилл, но, с другой стороны, мы были с ним не в тех отношениях, чтобы он таскал передачки в больницу.       Постепенно стали отдаляться родители. Взгляд матери стал меняться. Боль и вина, они быстро сменялись на жалость, которая забивала все остальное. И вот уже ребенка возят на обследования и процедуры не родители, а приставленные сиделки, которые часто менялись. По сути, в свои одиннадцать лет, я осталась одна с проблемой, от которой ломаются даже взрослые. Удивительно ли то, что я замкнулась в себе? Нет. Я так не думаю. Мне и без того было сложно заводить новых знакомых, а тут, подсознательно, я поставила между собой и сверстниками новую стену, что поняла только сейчас, смотря на одинокую фигурку у окна, старательно наносящую штрихи на плотный лист. Моим единственным другом стал огромный пушистый кот персидской породы. Наглый и рыжий, уверенный в своем превосходстве, он приходил ко мне и позволял себя гладить, грея ноги, что я не чувствовала.       Смотреть на себя такую было больно, невольно наворачивались слезы, особенно после кратких появлений родителей, которые спрашивали об успехах и, даже не дослушав ответ, трепали по щечкам и сбегали. Вначале им было больно смотреть на меня такую. По крайней мере, я хочу верить, что это было причиной. И без того сложные отношения между нами травма лишь усугубила. Я оказалась практически отрезана от внешнего мира, ведь в итоге даже массажисты стали приходить на дом, а не меня возить к ним. Растущее состояние отца позволяло и не такие траты, а новый дом, где я могла двигаться лишь по первому этажу, лишь усугубил дело.       Специальные пандусы во всех местах, кроме лестниц ведущих на второй этаж. Приляпанные везде поручни, шероховатый кафель в ванной со специальными подставками для ног и рук, пологим спуском. Все буквально кричало о том, что первый этаж место обитания инвалида. Мне даже отдельную студию для рисования сделали. Отапливаемую и стоящую в стороне от дома. Слово «нельзя» или «запрещаю» исчезло из лексикона родителей. Я получала все, чтобы не попросила, кроме того, что действительно желала. Я могла быть сколько угодно послушной пациенткой, выполняющей все предписания и пытающейся встать, но… не вставала. Отчаянно пыталась, проходила любые курсы, выполняла предписания, но… ноги оставались безучастны, не ощущая совсем ничего. Мне оставалось только с тоской смотреть, как каждое лето, на детской площадке, дети бегают босиком по песку или же резвятся на лужайке в ближайшем парке. Особенно худо стало, когда поставившие на мне крест родители, завели еще одного ребенка. Едва он подрос, меня приставили следить за ним. Точнее, он сам выбрал меня в няньки, пробираясь в мою комнату непонятным образом.       Я не испытывала к Павлуше негатива. Особой любви тоже не было. Только вот с каждым месяцем росла зависть, ведь он мог бегать в отличие от меня. Родители не отделывались от него парочкой слов. Они внимательно слушали его, задавали вопросы и радовались успехам, а я… я вновь стала тенью. Никому не нужной, как мне казалось. Родители продолжали меня содержать, нанимать учителей, но… я могла посчитать по пальцам двух рук сколько слов мне сказали на неделе и это учитывая стандартные «доброе утро» или «приятного аппетита». На этом фоне, прилипания ко мне Павлуши, заставляли поднимать голову самым мерзким сторонам характера. Подобное удручало, я старалась бороться с собой.       Спасение было… или правильнее сказать неудачная замена? Пожалуй, так будет вернее. Я просто пряталась в придуманных мирах, читая книги, смотря фильмы или же аниме. В моей комнате и студии были тысячи рисунков, в тайнике, устроенном под матрасом, хранилась тетрадь со стихами и нотами, посвященными любимым героям.       Прятаться от реальности гораздо проще, чем ее менять. Заменять правду на вымысел, скрывать ложь в правде. Плести тонкое кружево самообмана, убеждая в первую очередь себя, а после и остальных, что у меня все прекрасно и только изредка позволять плакать скрипке в руках.       Возможно, я так бы и продолжила жить, лелея свое одиночество, изредка разбавляемое котом и малолетним братцем, но не срослось. Взгляд прикипел к сидящей у окна девочке, которая гладила развалившегося на подоконнике кота. Больше никого в тот день дома не было, только парочка охранников вне дома и все. Даже братишку отвели на какие-то занятия нянечки, пока родители были на очередном приеме. Тишина убаюкивала, но негромкий шорох привлек внимание… к сожалению.       Глупо получилось. Смотря со стороны, это кажется еще большей нелепостью, когда прошедшие охрану грабители, тащащие в руках небольшой отцовский чемоданчик, замирают напротив удивленной девочки в коляске. Мне даже лиц их разобрать не удалось, посаженное чтением по ночам зрение сказывалось. Только вот я, находящаяся там, испугалась. Резкое движение вышло рефлекторно, а нервы у грабителей оказались слабыми. Выстрел не был для меня громовым. Я его даже не услышала, только вдруг окончательно отказало тело. Пару мгновений мутнеет картинка, а после я оказываюсь будто бы в космосе. Ха. Нелепо. Теперь я понимаю, почему я видела прошлое. Видимо, это была моя лайт-версия из разряда «промелькнула жизнь перед глазами».       Я бы посмеялась, но не тянет. Глупо вот так, в неполные семнадцать, умирать от шальной пули. Так и хочется поверить в чудо, жаль, что эта вера исчезла слишком давно. Чудес не бывает, их приходится творить самим, но не у каждого хватит на это силы. У меня не хватило. Но и сожалений не осталось. Не о чем сожалеть. Думаю, так будет даже лучше. Моя смерть освободит родителей, брата и даже меня. Больше никто не будет должен мне, но и я никому. Пройдет время и многое позабудется, даже боль утихнет. Я же… я просто хочу жить, вновь ощутить траву под ногами, но… я много прошу?       Продолжение следует…