79
8 июня 2025 г., 17:48
Прикрученный к полу. Немой язык и белые губы. Томас безучастно глядит в мерцающий флуоресцентными пятнами потолок. Фальшивые стены бледно-голубого цвета ослепляют. Неконтролируемый стук зубов друг о друга. Это навязчивая паника. Липкое угасание, облачённое в алый.
Окровавленные пальцы дрожат в такт таким же красным запястьям. Томасу тяжело дышать. Сквозь него проносятся медработники, с обеих сторон скрипят их грохочущие голоса. Зовите доктора Рейно. Ситуация критичная. Нужно переливание. Нет, оно обязательно. Скорее. Томас заставляет себя моргнуть. Слёзы срываются вниз и щекочут ушные раковины. Он сжимает губы, удерживая оголённую боль во рту. Этого просто не должно быть.
Он делает очередной вдох. А затем рождаются беглые шаги, надвигающиеся к его телу. Томас заходится в тихом плаче. Пожалуйста. Не нужно меня спасать.
***
Алби бросает щёлкать по клавишам, выглядывает из-за экрана ноутбука и с нетерпением глядит в сторону подоконника, где посеяна его главная причина негодования. Галли продолжает осматривать происходящее по ту сторону комнаты, не замечая впившегося в его спину взгляда. Сквозь окно он различает мельтешащие фигуры футболистов, расплывчато напоминающие человеческие. Скорее отряд пресмыкающихся, что тащат на себе свои панцири-экипировки. — Галли. Галли! Галли неторопливо поворачивает голову и смотрит на окликнувшего. Алби пытается сохранять терпение, он насильно опускает взметнувшуюся в осуждении бровь. — Ну не кури ты в комнате, сколько раз просил, — говорит это скорее жалобно, не рассерженно. — Да что ж ты пристал, — на выдохе произносит Галли, предусмотрительно вытащив сигарету изо рта, — Думаешь, если мы будем дымить не здесь, а на балконе, это спасёт нас от рака? — Нас засекут из-за тебя, — жёстким тоном наседает Алби, игнорируя ненужный сарказм Галли. Галли молча затягивается, разгильдяйски махнув рукой на Алби. Искра раздражения прожигает ткань футболки. Алби отворачивается. Если бы не обстоятельства, он бы сбросил Галли с подоконника на пол. Да и сам Галли вряд ли бы курил посреди белого дня в общей комнате. Просто всё стало слишком нестабильным. Привычная рутина полетела к чертям у всех пятерых. Поморщившись от сигаретного дыма, летящего в глаза, Алби закрывает ноутбук под собственный тяжёлый вздох. — Ты не хочешь, не знаю… прогуляться, может? — Хм? — Галли с непонимающим выражением косится на Алби. Получив в ответ пустоту, он бегло усмехается, — Хочешь вытащить меня из комнаты? На это Алби только пожимает плечами. Да. Да, хочу. Вспомни, когда ты в последний раз выходил отсюда без надобности? Когда делал шаги куда-нибудь, кроме ванной и обратно? Вот и я не помню. — Пас, — вялое заключение Галли сопровождается размазыванием окурка о подоконник. Он тяжело сползает с нагретого собою места и, сделав два шага, валится на кровать. Алби не моргая пялится на жестокий ожог, оставленный на белом пластике. Подавленный беспомощностью, он встаёт со стула и шагает к подоконнику. — Да ладно тебе, пора дышать свежим воздухом и всё такое, — Алби никак не отстаёт. Он принимается оттирать последствия, оставленные вредной привычкой Галли, подолом своей футболки. — Надышался. Только что, — Галли снова дарит этот свой жест безразличия, махнув рукой, а затем утыкается носом в подушку. Позади него раздаётся смирённый вздох. Галли довольно улыбается, пряча свою победу в тёмной наволочке. Гудение настольного вентилятора расправляет связанные в узел нервы, приходится белым шумом. Галли делает глубокий вдох, заставляя свои плечи расслабиться и утонуть в простыни. — Ээээ… Галли? Да ладно. Он издевается? — Ну чего опять? — обречённо спрашивает Галли, показав правую сторону лица. — Это не твой батька там внизу? Галли весь замораживается. — Что, блять?! — он торопливо встаёт с кровати и подходит к с обеспокоенному Алби, навалившемуся на испачканный подоконник всем своим туловищем, — Ты уверен? — Сам взгляни, — удивлённо скалится Алби, не отрывая взгляда от тротуара. Галли нуждается в том, чтобы его сейчас же огрели чем-нибудь тяжелым. Это действительно он. Стоит в ожидающей позе, проложив себе путь к общежитию через цветущую лужайку. — Всю лужайку притоптал, козёл, — громче обычного выпаливает Алби. Галли молча покидает место наблюдателя и начинает обуваться, придерживаясь за дверной косяк. — Ты реально собрался идти туда? — Алби разворачивается к окну спиной, следя за нервными движениями Галли. — А что, нам пялится на него до следующего утра? — Галли поднимает взгляд на застывшего напротив Алби, присев и пытаясь впихнуть свою ступню в кроссовок, — Он ведь не уйдёт. — О боже… — заведя руки за голову, Алби обхватывает затылок и смотрит в потолок. — Я скоро буду. — Я, блин, надеюсь, — взволнованный и злой, отвечает Алби. Галли закатывает глаза, оставляя это зрелище двери, потому что Алби уже остался позади. Сердце в его груди играет в догонялки с самим собой, мечась из стороны в сторону. У него нет времени перевести дыхание. Он несётся по лестницам, не ощущая своего пульса. Его приветствует закатное солнце, медленно сбегающее к горизонту. Галли жмурится и с отвращением кривит губы, наблюдая за тем, как Зейн Адамс глядит прямо на него и привычно лениво улыбается. — Дать бы тебе по роже, — скучающим тоном приветствует Галли. — Будто ты этому желанию никогда не поддавался, — Зейн язвит с добродушным лицом. Галли это не впечатляет. Он скрещивает руки на груди, остановившись в метре от своего отца. — Чего тебе надо? — холодно процеживает Галли, устремив на него враждебный взгляд. — Куда ты спрятал прах своей матери? И вот он снова цепенеет, ровно так же, как цепенел миллион раз до этого; всякий раз, когда её образ всплывал в его сознании — пепельный, зыбучий. Звук треска её горящих костей застрял у него в ушах. Взмокший и отрешённый, Галли цепляется за точку в траве. — Ты оглох? — Не твоё дело, мудила, — еле слышно отвечает Галли. Его злоба прорезается меж бровей, — Зачем вообще спрашиваешь? Тебе же поебать. Точный, увесистый удар приходится Галли прямо в скулу. Вспыхнувшая боль рисует в глазах синяки. Галли отступает от нападающего на два шага. Дрожь в коленях появляется сама собой. — Следи за языком, фрик. Галли лепит на своих губах острую усмешку. Он думает неспеша, выжидая и закрыв оторопелые веки. Ему удаётся сосредоточиться на тишине внутри своего сердца. Он ударяет наотмашь, вслепую, и кулак приходится Зейну точно в зубы. Тот шатается и громко кашляет. — Вау! Удар превосходно поставлен! — вдруг выдаёт Зейн Адамс, довольно улыбаясь и светя окровавленными зубами, — Смотри, чему научился. Ты больше, чем смелый — совсем без башни, — он оглядывает Галли непривычно гордым взглядом, — Мы похожи больше, чем тебе кажется. — Мне вообще нихуя не кажется, — Галли свирепо встряхивает головой и смотрит Зейну в глаза, — Никогда. Никогда я не буду похож на тебя, гнилой кусок мусора. Зейн заходится в грубоватом смехе, он прячет руки в карманы и даже не пытается остановить кровь, сочащуюся из губ и пачкающую подбородок. — Ты давно в зеркало заглядывал? Тебе помочь? Он шагает прямо на Галли, а тот лишь растерянно оглядывается, молясь, чтобы рядом никого не оказалось. Ему не хочется, чтобы кто-то это видел. Галли ловит лицом тяжёлый толчок плечом. Пошатнувшись, он пятится назад, но его тянут обратно, ухватив за волосы с такой силой, что из глаз выстреливают искры. — Смотри! Смотри! Зейн вынуждает Галли задрать голову и взглянуть в отражение тёмного экрана телефона. Страх в своих же глазах пугает Галли больше, чем подозрения, что волосы скоро выдерут с корнем. «Кто смотрит на тебя сейчас?» — ровный голос и жуткий тон у самого лица, привычный для ушей настолько, что ни единый мускул не дёргается. Галли переводит взгляд на свирепую гримасу. Смотрит исподлобья, с сочащейся ненавистью на глазах. — Один пидорас, который возомнил себя Богом, — говорит Галли, а затем плюёт отцу в лицо. Никто из них не двигается. Словно живую картинку поставили на паузу. А затем Галли облизывает сухие губы с удовлетворением на лице. Зейн Адамс молча пялится на сына в ответ, чему-то удивлённый. Галли редко моргает, помогая слезам, спровоцированным вспышкой боли, высохнуть. — Она больше не вернётся. Я больше не вернусь туда, — Галли с пустым выражением смотрит куда-то за спину Зейна, — Здесь мы заканчиваем, — он моргает, пробуждаясь от боли, и смотрит отцу в глаза, — Больше не ходи за мной. Не пытайся меня искать. Забудь, что я существую, а я забуду тебя. И поверь, мне будет очень легко это сделать. Он не дожидается ответной реакции, он просто уходит прочь, обратно в общежитие. В его голове орут разъярённые птицы, кружащие над его мыслями последние пятнадцать лет. Они не хотят допустить того, чтобы прощание с привычным закончилось. Большая часть студентов выпорхнула из своих клеток, отправилась туда, куда давно припекло. По общежитию либо стаей, либо приведениями гуляют одни спортсмены, черлидерши и бедолаги, не успевшие сдать работы вовремя, но тем не менее получившие второй шанс. Поэтому Галли не беспокоится, что на кого-то наткнётся, потому что уже почти ночь, и всем привычнее прятаться по отдельным норкам, где тепло, где спокойно. Галли не знает, где его тепло и где его «спокойно». Он знал, что лишился этого навсегда, когда мать решила оборзеть настолько, что словила свой последний передоз, но сейчас… Тепло, что ему было когда-то знакомо, что пряталось в маминых пледах и чашках, из которых она, бывало, пила дешёвые травяные настои и горький какао, — его больше не существует. Это тепло, оно водилось перед их телевизором, глубоко ночью, когда они хоть и ненадолго, но были освобождены от насилия отца, когда они могли позволить себе до утра смотреть старые телешоу и новости — всё, что было доступно для них, с их тремя каналами. «Я больше не вернусь туда». Произнося это, Галли ещё не понимал, что действительно больше не сможет вернуться в тот дом. Оказалось, где-то всё же существовало место, в котором пускай крошечный, но уголок был ему дорог. И это так быстро рассеялось. Словно то был сон. Долгий, непроходимый сон, где ему было так тошно, что, проснувшись, он не почувствовал себя лучше. Проведенный час в пустой кухне летит неделями. Галли больше не замечает, когда начинает плакать. Это идёт без его ведома, он, кажется, с этим настолько сросся, что перестал обращать внимания. Это зовётся разотождествлением? Или принятием? Он прячет лицо в капюшоне кофты. Он идёт вдоль коридоров, заполняя каждый этаж своим проходящим мимо телом — гипсовая фигура, прочная снаружи и абсолютно пустая внутри. Вот, значит, как чувствуют себя его белые творения. Лишённые духа и личности. Галли приучил свой слух быть точечно острым. Это было вынужденной мерой выживания в доме, но именно эта мера стала очень полезной в последствии. Галли останавливается на своём этаже, расслышав удары, будто кто-то беспощадно тарабанит в дверь. Стянув с головы капюшон, Галли настороженно идёт на звук. Его тонущие мысли стопорятся, как он проворачивает это всегда, когда ощущает опасность. С разгневанным изумлением он наблюдает за Томасом, пытающимся выломать дверь в ванную одной рукой. — Ты совсем ополоумел, да? — утвердительным тоном уточняет Галли. — Галли, иди на хер со своими насмешками и помоги мне! — Томас выглядит непривычно серьёзно и решительно, — Дверь закрыта, но мне никто не отвечает! — Заклинило? — с сомнением предполагает Галли. — Думаю, там кто-то есть! — возражает Томас. Его голос заметно подрагивает. — Блять… — протягивает Галли, а затем отталкивает Томаса в сторону, — Отойди. Томас возмущается и опасливым тоном интересуется, что он хочет сделать. Галли шагает назад и, разогнавшись, врезается плечом в дверь. «Он хочет её выбить». Лицо Томаса вытягивается в неподдельном испуге. — Ты спятил?! Нас же… — Завались! — яростно восклицает Галли, продолжая попытки вынести дверь. Томас сжимает кулаки, мечется в стороны, торопит Галли, делает свою важную работу — разводит панику. Галли вновь открывает рот, но у него наконец получается, и он вваливается в ванную под громкий удар двери о стену. Галли теряет свой голос и язык. Он немеет, в груди пульсируют удары, словно кто-то бьёт его по спине. Позади него кричит Томас, требующий убраться с дороги. Галли не разбирает его слов и его голоса, может, это и не Томас вовсе. Снова беснуются здоровенные птицы, размахивая крыльями. Кто-то перед их глазами опять погибает. Окровавленный пол, и рубашка, и волосы. И приевшийся всем кафель на стенах, и дурацкий слив в раковине, постоянно чем-то забитый, — всё кругом забрызгано тёмно-алым, и в ладонях лежащего собираются крошечные красные островки, подчёркивая каждую кривую линию. Галли слышит один ультразвук. Оглушающий и надоедливый, он распространяется по всему мозгу, заполняя его гортань и лёгкие. Он видит её, как она бездыханным мешком покоится на кровати. А Галли молчит и не может пошевелиться, он сидит около её тела неприличное количество времени, будто она не умерла, а просто уснула. Она не умерла, а просто уснула. Под пение в своей голове, она всегда любила петь, особенно когда употребляла. Она спит, но она смотрит на него своими провалами под глазами. Она не сводит с него своих чёрных кругов заместо глаз, она не отпускает его и пытается унести с собой. «Галли, твою мать, очнись!», — удар по лицу возвращает его. Галли в ужасе оборачивается. Позади пустота, а впереди него — упавший на пол Томас, схвативший мёртвенно бледного Ньюта и уложивший его в свои объятия. Он что-то лепечет о том, что скорая уже едет, умоляет не оставлять его. Слёзы вперемешку с чужой кровью печатаются разводами на его лице, вся его одежда окрашена в тёмный, и гипс, и его загорелые руки тоже запачканы кровью, кровью того, кого он любит больше всего на свете. Галли врастает в кафель, неподвижный и безмолвный. Перед ним лужи красной жидкости и заходящийся в истерике Томас. Он смотрит в висящее справа зеркало. Его дыхание спирает тугой узел. Он не узнаёт себя в отражении: одна сторона лица — сплошные кости и череп, вторая — зубы, мясо и много, много крови. Из глазных отверстий торчат веткообразные рога. Его тело вымазано чёрной смолой. Обезумевшие птицы над головой заглушают рыдания, доносящиеся словно с того света. В углу стекла рисуются сирены скорой помощи.***
Томас лежит на полу коридора реанимации, с немым языком и белыми губами. Он безучастно глядит на флуоресцентные лампы на потолке. Грязные стены бледно-голубого цвета врезаются в рёбра. Неконтролируемый стук зубов друг о друга — единственное живое действие. В ушах эхом звучат слова медработников. Ситуация критичная. Нужно переливание. Неужели это конец? Больница оказывается полупустой. Здесь неуютно тихо, до мурашек жутко. Томас устало закрывает глаза. С ним был кто-то ещё? Но кто? И куда этот «кто-то ещё» исчез? Словно в замедленной съёмке он поднимает веки. Он снова смотрит в мерцающий потолок. К нему надвигаются беглые шаги. Его начинает трясти. — Почему ты на полу? — задавший вопрос опускается на скамью, — Здесь есть куда сесть. Воспалённые глаза Томаса мечутся к Галли и обратно. Он уныло всхлипывает. Больше ничего не говорит. — Я… — следует неуверенная тишина, — …принёс тебе воды. На. Томас вынужден взглянуть на Галли вновь. Протянутая к лицу бутылка выворачивается в акт неясного оскорбления. Томас гневается, и кусок увесистого пластика прилетает обратно в Галли. — Не хочу я никакой ебаной воды, — сухо ругается Томас, не сводя своих тёмных озёр со стены. Галли провожает взглядом бутылку, въехавшую ему в локоть. Он смирённо игнорирует. И тут голос Минхо врывается в коридор тревожной сиреной: — Господи, блять! Он без раздумий бросается к смирно сидящему Галли, вынуждая того ухватиться за скамью, чтобы не слететь с места от свалившихся на его плечи объятий. — Что произошло? Ты в крови… это что, синяки?! — Минхо намертво упирается взглядом в лицо Галли, продолжая хватать его за руки, — Тебя кто-то ранил? Алби широкими шагами появляется следом за Минхо. Галли с безучастным лицом смиряет его взглядом, смотрит на Минхо, а затем молча указывает куда-то вниз. Минхо заметно вздрагивает, громко вздыхает и матерится. Ему в глаза тычатся тёмные разводы на одежде и взгляд Томаса, неподвижный и совсем чужой. — О боже… — Минхо на дрожащих ногах торопится к вытянувшемуся на полу Томасу. Томас реагирует одними глазами. Что-то в его взгляде за мгновение меняется, делается безболезненным. Утешительно улыбаясь, Минхо безмолвно протягивает свои руки Томасу, чтобы тот смог ухватиться, если вдруг упадёт. Томас долго смотрит на эти знакомые ладони, раскрытые к небу. Его рот растягивается в горькой усмешке. Он поднимает руку, сжатую в кулак, и с особой жестокостью оставляет следы чужой крови на лице Минхо. Минхо теряет равновесие и валится на пол, ударившись пятой точкой. Он упирается руками в пол, в изумлении уставившись на ледяную маску вместо лица. — Это всё ты! Ты! — Томас так резко подрывается, что пугает всех до единого. Он заносит руку для удара, а затем ещё, и ещё, — Это всё из-за тебя! ИЗ-ЗА ТЕБЯ! Томас бьёт не глядя, оставляя на лице и руках Минхо красные отметины, которые позже преобразуются в синяки. — Ты сумасшедший?! Остановись! — Галли слетает со скамьи и едва не сносит оцепеневшего Алби с ног. «Что вы творите?! Что происходит?!». Алби хватает только на то, чтобы отреагировать на истеричный крик Терезы у входа. Он смотрит за тем, как она резво мчится к развернувшемуся побоищу. Но тут Терезу резко хватают за руку, вынуждая притормозить. Она в гневе стреляет глазами в Галли, но он её недовольство игнорирует, занятый тем, что оттаскивает Томаса от Минхо. Другой рукой он всё ещё удерживает Терезу, чтобы та оставалась на месте. — Хватит уже, блять! — повелительным тоном восклицает Галли. Ему приходится отбросить Терезу в сторону, чтобы её не задело этим безумием. Он тащит буйного Томаса подальше от Минхо, намертво вцепившись в его левую руку, оставляя на запястье вмятины. Он беспомощно смотрит на Минхо, схватившегося за голову в позе обороняющегося. Почему он ничего не делает? — ЕСЛИ БЫ НЕ ТЫ… НЕ ТЫ! — Томас заходится в кашле и неистовыми рывками старается выпутаться из хватки Галли, — Твой отвратительный шантаж! И все эти тупые правила! Почему ты заставил меня это сделать?! — он пугающе скалится и громко рычит на каждом своём выдохе. Минхо обхватывает свою голову руками и впивается пальцами в волосы. Он прячет своё окровавленное лицо в коленях. А затем по коридору разбегаются приглушённые всхлипы. — Прости… прости меня, я не хотел… — Минхо говорит не своим голосом, срывающимся и ломким, — Я никогда не хотел… Галли вновь и вновь тянет Томаса на себя, ощущая, как мышцы его рук начинают каменеть от напряжения. Каким образом ему, искалеченному, удаётся так бешено вырываться? А Томас не устаёт применять силу и продолжает брыкаться, как раненный волк. — Чего ты никогда не хотел?! Заставлять меня выбирать между нашей с Ньютом безопасностью и отношениями с тобой?! Вынуждать меня встречаться с тобой?! Охнувшая Тереза неуклюже приземляется на скамью, прикрыв рот ладонями. Она ловит нервный взгляд Алби, врезавшийся ей в ухо. — ВЫНУЖДАТЬ?! — Минхо вскрикивает так резко, что Галли машинально вздрагивает, случайно саданув локтем Томаса в спину, — Я что, вынуждал тебя целоваться со мной?! — он выпрямляет ушибленную спину, вдохнув побольше воздуха в лёгкие. Его лицо обретает форму нападения. Кислород вокруг них скручивается и зависает. — А ты не помнишь… — все взгляды устремлены на Минхо, игнорирующего реальность и смотрящего на Томаса жестким взглядом, за которым ревёт боль, — Не помнишь, кто в итоге остановился, чтобы не потрахаться на той блядской кухне?! Разве им был ты? — Минхо склоняет голову, как картонная поделка — неестественно. Он не сдерживается на ироничную усмешку, — Может, всё-таки я? Томаса прошибает током. Он вздрагивает в руках слишком тихого Галли, болезненность на его лице мешается со стыдом. — Я тоже так думаю, — гневно, в своей издевательской манере проговаривает Минхо, очень низким голосом. Его глаза всё ещё горят красным, прожигая в Томасе фиолетовые дыры. — Довольно вам обоим! — Тереза суетливыми движениями пытается убрать прилипшие волосы со своего лица, — Всё и так ужасно, неужели это необходимо прямо сейчас? — Тереза, — предупреждающим тоном выступает Алби, — Лучше не надо, — когда он ловит её недоумённый взгляд, он взволнованно мотает головой в отрицании. Минхо, часто заморгав, опускает взгляд к своим коленям. Томас в замешательстве оглядывает забрызганный каплями крови пол. Слова Терезы на удивление действуют противоядием. — Мы около реанимации, вряд ли это значит что-то хорошее, — робким голосом начинает Алби, — Кто-нибудь скажет… в чём дело? — он вопросительно смотрит на Томаса, избегая лица Галли чисто из интуитивных соображений. Наполненный тяжёлым дыханием, узкий мрачный коридор. «Там Ньют… он… Ну, Галли нашёл его…». Под аккомпанемент дрожащего голоса, принадлежащего Томасу, Минхо неохотно оглядывает вокруг стоящих. Стыд пронзает его челюсть и веки. Он не смотрит Терезе в лицо, и замирает, раздавленный виной, когда случайно сталкивается с Галли. Досадное разочарование. Вот ты кто. Вряд ли Минхо когда-нибудь сможет забыть то, что видит сейчас в его глазах. — Всё будет хорошо, я знаю, Том. Растерянный, Минхо машинально окликается на вкрадчивый голос Терезы: прижав плачущего Томаса к себе, она гладит его по волосам и не переставая шепчет успокаивающие речи. Краем глаза Минхо замечает обувь Алби. Значит, он стоит неподалёку. Он не вынесет смотреть и на него тоже. Ни на кого из них он не может поднять своих побитых глаз. Он не должен был срываться на бедного Томаса. Он не должен был говорить об этом. Теперь всё обрушено. Стало явью. Он ощущает себя зверским преступником. Галли видел, как Минхо, хромая, покинул больницу. Он не двигается с места, не следует за ним. Рассеянно кивнув Алби, когда тот призывает его сесть на скамейку, Галли валится на деревяшку, больно стукнувшись позвонками о глухую стену. Он ведь подозревал, что это было. В тот самый рассвет, когда разглядел в вошедшем полуобнажённого Минхо. Так почему стены вокруг него продолжают падать? — Кто-нибудь из вас приходится Ньюту Липману родственником? Все четыре пары глаз устремляются в одну точку, где, засунув руки в карманы белого халата, на них пытливо смотрит главный хирург. — Н-н-нет, — едва обретя голос, отзывается Томас, — Но мы его… близкие друзья, — он сглатывает ком, как это делает всегда, когда лжёт, — А что? Что случилось?! — Нужно ещё одно переливание. Он потерял слишком много крови. — Какая группа нужна? — Тереза подрывается с места. Её неряшливые локоны взмывают вверх. — Первая. К сожалению, только первая. У кого-нибудь из вас первая группа? Тереза с сожалением кусает нижнюю губу, взглянув на потерянного Алби. Она принимается что-то спрашивать, но её вынуждают отступить на шаг и замолчать. — У меня первая, — Галли на ходу высвобождается из своей кофты, внимательно смотря на доктора и следуя за ним, — Сколько нужно? Алби открывает рот, но не находится со словами. Он делает глубокий вздох и садится на пол, прижав ладони к векам. — Галли поможет ему, видишь? — Тереза старается держать свой тембр ровным, не прекращая успокаивающе гладить Томаса по спине. — Это всё моя вина... это... это моя вина, — Томас повторяет одно и то же, круг за кругом, всхлипывая и рвано дыша. — Нет, Томас, нет. Это не так, — Тереза усаживает себя и Томаса на скамейку и кладёт свою ладонь на его скулу, — Никто в этом не виноват. Просто это… случается, — её губы дёргаются в горестной улыбке, и она громко шмыгает носом, бросая слёзы на подол своего платья. — Нет, нет… ты не понимаешь… это всё я… — не в силах продолжить, Томас отворачивается и закрывает трясущейся ладонью своё лицо. Алби отворачивается, не в силах вынести этого болезненного зрелища. Это больничное крыло снова погружается в тишину. Совсем далеко можно расслышать чьи-то шаги и раздражающие постукивания медицинских инструментов друг о друга. Они разбавляются слезливыми возражениями Терезы, которая всё ещё удерживает перепачканное чужой кровью тело в своих заботливых руках.
