80
18 июля 2025 г., 14:26
— Нет, мы не окажемся там двадцать второго числа.
— Да почему?! — вспыхнувший нетерпением Алби вскидывает руки.
— Да потому, — начинает Тереза и тычет пальцем в страницу своего блокнота, — Двадцать второе — пятница. Самый дорогостоящий на билеты день! Поверь мне, я смотрела, — она невольно скалится на ещё не рождённые возражения Алби, — Давай в воскресенье.
— Ну уж нет, на выходных в аэропорту не протолкнуться — слишком много людей. Нужно брать начало недели. Народу меньше.
Спор между ними заканчивается и возобновляется за это утро уже четвёртый раз. Не придя к общему знаменателю, оба каждый раз упрямо замолкают, не желая мириться с мнением другого. Совместная поездка в Британию не была лучшим решением. Об этом Галли высказывался не один раз. Его они дружно игнорировали.
— Дианы не будет в этот день в городе, — терпеливо повторяет Тереза, уставившись на Алби, как на дурака.
— Мы разве не можем заселиться в её отсутствие? — спрашивает Алби, также находясь на грани.
Голос Алби резко сужается, отдаляясь и бледнея. Галли безучастно взирает на пустой стул, улёгшись на живот и положив руки под подбородок. Его присутствие является лишь дополнительным весом на кровати, лишним дышащим существом в этой комнате. Тихие переговоры по ту сторону эхом плывут сквозь его уши и мозг. Лето. Отъезд. Они решают, как проведут относительно беззаботный месяц. Галли ужасно хочется позабыть о своём.
Тереза снова отвечает, что нет, не можем, потому что её тетя печется об антиквариате так болезненно, что даже ей, своей племяннице, его не доверяет. Алби вновь разражается тирадой о переполненном аэропорте в воскресенье.
Галли упрямо держит глаза закрытыми. Он хочет, чтобы кто-нибудь напомнил, зачем он сюда пришёл. Словно теннисный мяч, отскакивающий от стены, ему в лицо снова и снова прилетают назойливые слова. Нервирующий сгусток мазута. Где мне теперь жить?
Может, ему разрешат перекантоваться в мастерской, пока главный будет в отпуске? Или попробовать отсидеться там тайком? Нет, слишком рискованно. Его заработанных денег не хватит даже на студию в какой-нибудь глуши. Тем более это не летние каникулы. Эти обстоятельства не на два месяца, даже не на год. Смерть и бездомность будут следовать за ним по пятам. Отсчёт пошёл с начала этого месяца.
Галли хочет ущипнуть себя за веки. Его голова оказывается слишком распухшей, чтобы он смог игнорировать перепалку, разыгравшуюся перед его носом.
— Мне пора, — Галли не обращает внимания, что прервал спор, движущийся к компромиссу.
— Ты куда в такую рань? — в изумлении спрашивает Тереза.
— Уже двенадцать, — замечает Галли, скептично выгнув бровь.
Тереза, небрежно взмахнув рукой, едва заметно возводит глаза к потолку.
— Может, тебе помочь? — Алби вдруг рисуется перед Галли. Непривычно, с услужливым выражением.
— Я в порядке, — Галли резко возражает, игнорируя мозг, который подсказывает ему слова благодарности, — Нужно проветрить мозги.
— Скоро вернёшься? — своё беспокойство Тереза старается скрыть за тоской.
— Понятия не имею, — равнодушно пожав плечами, отвечает Галли.
Намеренно, привычно грубый. Он отворачивается к выходу, чтобы не видеть разочарования на лице Терезы. У него не получается по-другому. Если он не сбежит сейчас таким образом, его попросту разорвёт на части.
***
Гудок проезжающего автомобиля вынуждает его распахнуть заблудшие глаза. Он бросает прищуренные взгляды на стены вокруг него. В сознании сплошной туман, присутствие тяжёлых бомб без его участия. Он так далеко унёсся отсюда, пытался втащить себя в слив раковины, смыть своё нутро вместе с берегами крови, которые выпустил из себя. В тот самый миг, когда вскрыл себе вены. Окончание кошмара не означало конец его жизни, как оказалось. Ему мерещились чёрные рога и тяжёлые копыта, тарабанящие в дверь его души. Ломились туда так рьяно, словно то место всегда было им домом. Он знал, что никто наверху его не услышит. Подозревал, что его мечтам не суждено сбыться. Просто… он так сильно запутался и так сильно устал. Выход. Один-единственный раз. Можно было показать ему выход хотя бы один раз. — Врач сказал, ты пришёл в сознание. Преувеличенный скрип двери и сиплый, знакомый голос. Ньют приподнимается и прислоняется спиной к кровати. Его тело пронзает мелкая дождь, ощущаясь скорее тёплым удовольствием, чем страхом. — Может, ему показалось, — отвечает Ньют и на мгновение цепенеет от того, как пугающе искажён его голос. Галли коротко вздыхает и проходит в палату. — Никакая потеря крови не остановит твоего сарказма. — Приятно, что ты такой внимательный. Галли довольно хмыкает, впечатлённый услышанным. Он не даёт обратной связи, лишь усаживается на край кровати Ньюта. Они молчат какое-то время, оба погружённые в темноту мыслей бледных простыней и унылых стен. «И всё-таки… зачем ты это сделал?». Ньют молча разглядывает свои перевязанные запястья. Богрово-фиолетовые пятна на четырёхслойных бинтах, слегка посиневшие кончики пальцев от обильных перевязываний. Как-то не верится, что всё обошлось. Нет, не так. Не верится, что ничего не вышло. — Мне хотелось остановить… — Ньют умолкает, не договорив. Сомнение в сказанном отражается на его непослушных губах. Они подрагивают в такт его пульсу. — М? — уставившись в окно, реагирует Галли. Покрытые бледными веснушками руки покоятся на бёдрах. Тяжёлые ладони раскрыты к потолку. Кажется, он сам отключился от настоящего. Ньюту это болезненно знакомо. — Я не знаю, — нехотя признаётся Ньют, отводя пристыженный взгляд от профиля Галли, — Слишком много мыслей, и врагов, я… Профиль Галли быстро перетекает в анфас. Громкие вопросы рисуются на его пурпурно-мраморном лице. Ньют потакает своему желанию изучить это полотно. А кто это его так разукрасил? — Враги, — уточняет Галли утвердительным тоном. — Не могу объяснить, — Ньют тут же выпускает свои иглы. — Попробуй, — требует Галли, но так утешительно-спокойно, что повелением это не назовёшь. Сконфуженное молчание Ньюта тянется добротные семь минут. Галли наградили терпением, когда он ещё толком ходить не научился. Он этого времени даже не заметил. «Моя мания… это была… не совсем…», — Ньют мог бы сбивчиво, но попытаться. Кажется, это была смешанная фаза. Её точно вызвала наркота, которую я принимал с утра до ночи. Когда в мании моя крыша совсем уезжает, у меня начинаются галлюцинации, которые я не могу остановить. С каждым днём становится только хуже. Смешанная фаза даёт много энергии и много желания умереть. Мозг работает на триста процентов, подкидывая всё больше идей, как огородить себя от такой жизни. Всё, чем я могу помочь себе в этом состоянии — пустить пулю в голову или разбить её о стену. Это не закончится, пока я не совершу что-то опасное. Но я никогда не пытался убить себя в этом состоянии. Ни разу в жизни. Почему-то. Я решил это исправить. Хотел убедиться, что это действительно поможет. Пришедший на ум монолог обрывается в глотке, не добравшись до языка. Он не видит смысла исповедоваться. Никому не под силу понять его хаос. Никто не болен так, как он. — Я просто устал, — коротко заключает Ньют. — Устал, — Галли монотонно повторяет за ним. Его лицо полно непонимания. Или попыткой что-то понять, — Много… мыслей? Попытка Галли угадать мотив пугают. Потому что он сразу же попал прямо в цель. Ньют остерегается такой проницательности, пока до него не доходит, что, возможно, это что-то большее, чем простая наблюдательность. Он коротко кивает, спрятав понимающий взгляд за чёлкой. — Тебе может стать лучше, ты ведь это знаешь? — вопрос Галли без подвоха и осуждения. Но Ньют всё равно дёргается и грозно смотрит в ответ. — Как? — холодно интересуется он, утратив всё сочувствие, блеснувшее мгновением раннее. — Быть… не здесь, — Галли отвечает неоднозначно, вынуждая Ньюта взглянуть на него, — Наркота, здешние люди, бегство... Достаточно всего этого. Оно бесполезно. Сурово уставившись на Галли, Ньют сжимает ткань простыни. Руку пронзает острая боль вплоть до плеча. Охнув, он резко расслабляет пальцы. Молча наблюдающий за этим Галли, кажется, ждёт чего-то. — Я тебя не понимаю, — как можно резче произносит Ньют. Очередной вздох Галли не делает лучше. Ньюту хочется занести кулак над этим всезнающим лицом. — Тебе нужно привести свою жизнь в порядок. Это поможет твоему мозгу, станет легче. — Думаешь, моя болезнь пройдёт просто потому, что я буду жить по ебаному расписанию?! — вместе со взрывом внутри себя Ньют дёргается и выпрямляется. Он не сводит глаз с лица Галли, слишком уж вдумчивого и безобидного, хоть и привычно хмурого. У Ньюта нет сил ссориться с ним сейчас. У него ни на что нет сил. — Но я не об этом, — Галли держится на удивление приветливо, — Тебе нужно лечение, чтобы добиться около ровного состояния. И такое тоже бывает, я в курсе, — он стреляет в Ньюта свинцовыми глазами, прерывая невысказанный упрёк, — Сделай ты хоть что-то для себя. Слова адресованы Ньюту, никому другому, их ведь здесь только двое. Ньют давится словами и своим языком, запнувшись на мысли, что эта просьба с ним вообще не вяжется. Делать что-то для себя? Он что, когда-нибудь делал что-то для других? — Я только всё для себя и делаю, — с ненавистью в голосе выдаёт Ньют. Подтянув колени к груди, он отворачивается от Галли. А тот неожиданно смеётся. Очень слабо и невесело, но делает это. С таким надругательством над своими чувствами Ньют ещё не сталкивался. — Это ведь ложь, — вдруг произносит Галли, сделавшись таким несчастным, что Ньюту становится не по себе, — Ты ни для кого не делаешь счастья. Просто упрямо отворачиваешься от возможности, и вдобавок разрушаешь себя. — Ты закончил с этим дерьмом? — Ньют прерывает нравоучения ядовитым льдом в голосе, — Я не хочу это слушать. — Ты никогда и не захочешь, — честность Галли, как обычно, грубая, — Но как тогда ты собираешься хоть что-то исправить? Ньют ощущает покалывание в лице. Его скулы сводит запредельной яростью. Он чувствует вкус раскрошившихся зубов в своём рту. — Ты сделал мне больно. Дважды. Неужели нет ничего, что тебе хотелось бы изменить? Тревожная серена под окнами. Суета в коридоре. Голоса по ту сторону двери теряют свою громкость. Ньют продолжает молчать. — Я не хочу, чтобы ты умер через год или два, — в отчаянии выпаливает Галли. Пустота, отразившаяся на его лице, меркнет под надломленностью его голоса. — Почему ты всё ещё здесь? — безжизненным тоном вдруг бросает Ньют. Сердце Галли заходится в болезненной ярости. Он поднимает тяжёлый взгляд на сидящего напротив. И ожидает второго удара. — Я бросаюсь кинжалами и кусаюсь, — Ньют продолжает говорить. Никакого удара не приходит, — Это небезопасно. — И тебе это, как вижу, нравится, — заключает Галли, скрестив руки на груди. — Нет, — скупо выдаёт Ньют. Опустивший голову, стиснувшийся в собственном теле. — Мм. Ладно, — только и бормочет Галли. Ньют решает, что на этом всё кончено. Галли же проводит пальцами по новоиспечённому синяку, словно под его прикосновением тот рассосётся. Когда в композиции этой палаты ничего не меняется спустя несколько минут, Ньют молчаливо растягивает губы – приветливый жест, отдалённо похожий на улыбку. — Ты явно не покупаешься на дерьмовое отношение к себе. Тебе очень повезло. Галли с холодным недоумением смотрит на Ньюта. И отворачивается. — И как мне это понимать? — сквозь неясную тишину протягивает он. — Иначе, может, я мог бы понравиться тебе. А я в ответ влюбился бы в тебя. Он рассчитывал, что это воспримется очередной смелой шуткой. Но то, сколько времени понадобилось Галли, чтобы дать ответ, наталкивает на противоположные мысли. Ньют упрямо пялится на пыльные занавески, не желая ловить взгляд того, кто отчаянно его ищет. — Думаешь, только поэтому Томас полюбил тебя? Пощёчина вышла быстрой и болезненной. А главное неожиданной. Ньют запоздало подносит пальцы к щеке, словно там его ожидает красное пятно от удара. Он не хочет отвечать. Он ни за что не ответит ему. — Ты гораздо лучше, чем думаешь о себе, Ньют. Набор слов, выступающий чем-то непривычным, а потому ошеломляющим. Ньюту прежде ничего такого не говорили. — Я всего лишь вспышка в его жизни, — дрогнувшим голосом говорит Ньют. Будто это что-то само собой разумеющееся, — Ослепительная. И потому смертельно опасная. Не скоро, но он забудет обо мне. — Но это не то, чего ты хочешь, – настаивает Галли, как обычно, будничным тоном. Очередная «угадайка», в которой он одерживает победу. Ньют едва не закашливается, ощущая, как от гнева и подступивших слёз его гланды разбухают. — Ну и что, — глухо произносит он и повержено умолкает. Он всматривается в кривые пятна на бинтах. Собственные пальцы кажутся ему чужими и зловещими. Почему он продолжает слышать всё это? Почему его ничего не убило? — Томас слишком хорошо к тебе относится. Что-то вспыхивает во взгляде Ньюта, всего на мгновение. Угрожающе свирепое. А затем наружу прорезается отчаянное бессилие. На его губах и немом языке. Он не смотрит на Галли. Всё это настолько справедливо, насколько и болезненно. — Он изменил мне, — это не то, что должно было слететь с его рта. Ньют сползает и укладывает голову на подушку. Желание вгрызться в запястья и сорвать с них раненную кожу бьёт по глазам. — Пиздец, — только и выдаёт Галли. Он не пытается утешить. Здесь ничего не поможет. — Ага, — наобум выдаёт Ньют. Нужно отгородиться от этого места. И голоса Галли. Но до этого... Ньют не может не заметить тоску его честных глаз, и небрежные движения пальцев, которыми он растирает своё подбитое лицо. Ему хочется бросить, что Галли зря пытается спрятать то, что ярко блестит на лице самого Ньюта. Он плотно прикрывает стеклянные веки. Прокручивает в голове каждое движение, сделанное им в ту ночь, когда он решил хоть как-то себе помочь. Несмелая полоса поперёк, затем две вдоль. И ещё. И на второй руке тоже. Огненная боль вспыхнула на месте порезов и мгновенно разнеслась по его разуму. Горячий пульс в голове размножался очагово, выпрямляясь и двигаясь по всему телу. Паника и удовлетворение смешались, бесились и хотели рвануть наружу. Они нашли убежище извне, хлынув из глаз Ньюта, переделавшись в слёзы. Это было неумолимым облегчением до тех пор, пока вместо белёсых пятен перед глазами не показались крепкие ноги, длинные, в ссадинах. С протяжным вздохом Ньют сильнее вжался в пол, ощущая, как голова стремится откинуться назад. Затем чей-то шёпот на грани слёз. Этот шёпот точно не принадлежал тому, чьи ноги он видел минутами раннее. Всё смешалось и затряслось, а потом его откатило в темноту. Проснулся уже здесь, перевязанный и с медсестрой-охранницей. Хотелось заверещать, броситься к окну, оборвать ногти о стены. Теперь он вслушивается в равномерное дыхание Галли. Он не уходит, и даже когда Ньют чувствует облегчение веса в кровати, это всё равно ничего не значит. Галли лишь долго роется в своём рюкзаке. Молча следуя взглядом за его движениями, Ньют весь перерастает в неподдельный интерес. — Я взял колонку у Алби, — говорит Галли, когда вновь усаживается рядом с Ньютом. От дальнейших объяснений он воздерживается, принимаясь возиться с чужой техникой. — Типа спросил разрешение? — выгнув бровь, недоверчиво спрашивает Ньют. — Типа взял на время, — хрипло поправляет Галли. Ньюта пропирает на искренний, заговорщицкий смешок. Галли помещает колонку на стул напротив, долго роется в своём телефоне. Когда Ньют практически засыпает, повсюду раздаётся негромкая мелодия знакомого рок-звучания. — Что за рейв ты решил тут устроить? — с насмешкой спрашивает Ньют, невольно улыбнувшись. — Я не знаю, что вы зовёте рейвом, — безразлично отвечает Галли, приняв расслабленную позу. — Сколько тебе лет? Девяносто? — спрашивает Ньют с усталой насмешкой. Галли оставляет это обвинение без ответа. Повернувшись к Ньюту боком, он то и дело бросает беглые взгляды в его сторону, наблюдая за ним. — Muse, — неожиданно выдаёт Ньют, — Почему именно они? — Ты ведь их любишь, — Галли растеряно хлопает ресницами. — Откуда ты это знаешь? — настороженный, Ньют сводит брови к переносице. — Слишком часто ходил мимо твоей комнаты, — Галли только пожимает плечами, — А ты слишком часто пренебрегаешь правилами. Думаю, весь этаж знает, что ты их фанат. Недовольно фыркнув, Ньют отворачивается, показывая Галли свой профиль. Спустя несколько песен их молчание перемежается в негромкую просьбу одного из них. — Чего? — Ньют непонимающе пялится на Галли. — Ты слышал. Если научишь меня играть, сможем вместе выучить этот проигрыш. Я знаю, он твой любимый. Все язвительные возражения проносятся перед глазами Ньюта. Он потеряно молчит. Прежде никто так близко к нему не подбирался. Кроме Томаса. «Сможем вместе выучить? То есть ты никуда не уходишь?». С застрявшим вопросом между зубов Ньют продолжает смотреть на Галли, который с невероятной лёгкостью выдерживает его недоумевающий взгляд и глядит в ответ. — Это называется бридж. Молчание со стороны Галли едкое и кричащее. Ньюту становится почти стыдно. — Чего? Неумение Галли сдерживать своё раздражение забавляет. Ньют откладывает чувство стыда в дальний ящик. — Не припев. А бридж. Связующее… — Мне плевать, как это называется, — Галли равнодушно пожимает плечами. Ньюта не впечатляет его лицо, выражающее утомление. — Это будет ужасно, — категоричный вывод вместо слов благодарности. — Твоя грань между согласием и оскорблением меня пугает, — говорит Галли. — Я просто представил тебя в роли ученика, – Ньют пытается оправдаться. — Звучит неутешительно, – с безнадёгой отвечает Галли. — Это точно, — спокойно соглашается Ньют, а затем: — Я на басу играю. — Теперь страшно мне. Ньюту приходится разрешить своим неумелым губам разойтись в улыбке. Он не думал, что сможет сделать это так скоро. — Нам придётся обучаться в общежитии, — предупреждает Ньют. — Думаешь, как скоро кто-нибудь придёт и даст нам по зубам? — безразлично интересуется Галли, вскинув руки и потягиваясь. — Вряд ли кто-нибудь решится с тобой связываться, — эти слова Ньют адресует потолку, уставившись туда прищуренными глазами. Это вынуждает мрачного Галли наконец рассмеяться, долго и искренне.***
Под закрытыми веками мерцают болезненные блики. Кричат в своём ритме, с запредельной точностью ловят момент, чтобы ослепить. Музыка синим холодком протекает сквозь уши, целясь в голову. Басистые голоса незнакомцев царапают слух. Минхо зажмуривается слишком крепко, его шатает вправо. Вцепившись в табуретку слабыми пальцами, он наваливается на стойку. Это помогает сохранить равновесие и спасти себя от позора. Его несёт к выходу только спустя вечность. Непослушные ноги предупреждают об опасности оказаться носом в асфальт, то и дело подкашиваясь. Минхо крепче сцепляет зубы, желая как можно крепче скрестить пальцы за то, чтобы добраться до общежития целым. В его планы эти манёвры не входили, но только от того, что он в принципе не задумывался о последствиях. В данном случае о том, как он собирается вернуться без посторонней помощи. В голову лезут вполне себе разумные мысли о вызове такси, но его мозг откликается лишь на решения, не свойственные служить синонимом слову «безопасность». В любом случае он не оставит свой любимый автомобиль без присмотра. Каждое движение ощущается заторможенным и неразумным. Минхо чувствует поочерёдные болезненные удары по макушке, локтевым суставам и колену. Он падает на сидение с пьяным вздохом, смирено понимая, что завтра очнётся в синяках. Эти домысли шустро уползают на дальний план — главное сейчас завести этот чёртов джип. Минхо без умолку твердит самому себе держать глаза открытыми. За лобовым стеклом вспыхивают осветители магистрали. Угрожающе приближаясь, они тут же растворяются, проходя сквозь салон. Взгляд Минхо бессмысленно блуждает по рулю вместо трассы, его автомобиль ведёт влево намного чаще, чем он рассчитывал. Галли, наверное, убил бы его, узнай, что он сел за руль пьяным. Но его здесь нет, чтобы отругать. И взять всё на себя. Отсутствие его голоса и холодных рук сделало этот день ещё невыносимее. Глаза Минхо намертво запечатлели моменты вчерашних ударов. Из носа хлынула кровь. Словно кто-то приказал ей идти. Минхо смирно выносил боль, словно кто-то подчинил его. Прежде ему не доводилось слышать крики Томаса так близко. Так громко. Они были направлены в его сторону. Минхо резко встряхивает головой, настойчиво отслаивает прошлое от настоящего. Ничего этого уже нет. Удары закончились. Его собственные обвиняющие возгласы тоже. Бедность Галли. Его невыносимый садист отец. Бестолковая наркоманка, которую Галли называл своей матерью. Слёзы Терезы, которые Минхо должен был увидеть, потому что именно он её обманул. Не важно, что он обманул и себя. Очередной наркоман со сложной болезнью в придачу, из-за которого хлынули слёзы и депрессия Томаса. Минхо подозревал, что в какой-то момент его плечи не выдержат. Он знал, что в один из дней его вопящее, заколоченное в кандалы чувство вины прорвётся наружу. Он никогда не хотел срываться за это на Томаса. Ему не стоило рассчитывать, что, взяв ответственность за все беды других, ему удастся хоть что-то контролировать. Он вжимает педаль в пол, игнорируя возникший на периферии зрения красный цвет. Проносятся мимо захудалые безлюдные улицы, встрепенувшиеся кроны деревьев. Языки пламени уличной духоты хватают его за скулы и шею. Минхо укрывается от ада снаружи нажатием одной кнопки. Стёкла плавно ползут вверх. Минхо заваливается в кровать не разувшись. Здесь нет и не будет никого, кто за это даст ему подзатыльник. Собрание дружной стаи перетекло на этаж девушек. Минхо не имеет права быть злорадным. Но раненные куски мяса внутри него тайно желают, чтобы хотя бы одного из них застукали в комнате Терезы после полуночи. Он с самого утра никого не видел. Все умело разбежались по своим норам, не желая с ним даже здороваться. Отвращение? Испуг? Нежелание в это ввязываться? Минхо кажется, всё сразу. Впрочем, кто виноват в том, что тайна вылезла наружу? Можно до бесконечности винить Томаса, но правда от этого не окрасится в другой цвет. Минхо наконец столкнулся с ней лицом к лицу. Больше нет ни времени, ни смысла бегать. От неё не сбежать. Неужели и попытка самоубийства Ньюта будет плестись за ним толстой повинной верёвкой? Минхо поворачивается лицом к стене. Он хочет спрятаться. И исчезнуть. Он просыпается разбитым и неуклюжим. Всё тело брошено в жар, простынь липнет к груди и животу. Минхо с отвращением приподнимается на руке, желая избавить себя от плотной душительницы, но тут его резко бросает в сторону. Он с грохотом падает с кровати, болезненно стонет. Туманные глаза смотрят в потолок, тело застывает с простыней в руке, насильно стянутой с матраса. Бледный и озлобленный, Минхо щурит глаза, стараясь сориентировать свой мозг на нынешнее время суток. Прошло всего два часа. Ясно. Значит он всё ещё пьян. И нет никакого смысла останавливаться. Ведь зачем вообще начинать, если не можешь умело это закончить? Минхо научился подводить своё трезвенное удушье к финалу, начисто от него избавляться. Нет никакой пользы в том, чтобы оставаться в сознании, иначе каким ещё способом он может отделаться от собственной омерзительности? Ему приходится остаться на краю, в нескольких шагах от этого прыжка. Всё портит скрип двери, в очередной раз предупреждающий, что кто-то на пороге. — Что ты делаешь? Поступивший вопрос вызывает в размытом сознании Минхо ярчайшее напряжение. Осложнение в виде головной боли от выпивки и жары не добавляют баллов к скорости мышления. Смерив Минхо тусклым взглядом, Галли скрещивает руки на груди, переместив весь свой вес на левую ногу. — Я на полу, — с внезапным облегчением замечает Минхо. Он хочет порадоваться, что в его мыслительном процессе не всё потеряно, но выражение лица Галли заставляет его усомниться в собственных желаниях. — Ты пьян, — заключает вдруг Галли. Минхо давно перестал пытаться делать вид, что это не так. Всегда было бесполезно. Запах алкоголя и нетрезвые черты лица. Галли эту правду выудит где угодно. Минхо не спешит рассыпаться в извинениях, ведь затаённая злоба всё ещё дышит, напоминая о себе. Он, конечно, держится за мысль, что виноват перед ним. Но он уже попытался утопить своё горе. Оно не ответило взаимностью. Он не знает, куда себя деть. — Галли, — подрагивающим голосом зовёт Минхо, — Галли, не уходи. Жалостливый тон вынуждает Галли остановиться. Он прячет руки в карманы шорт. Минхо удерживает взгляд на его спине. Дальше ничего не происходит. — Останься. — Зачем? — упадническим тоном спрашивает Галли. Словно обращается к пустоте. — Пожалуйста, — Минхо прикрывает глаза. Сидя на полу, в забытье, слишком противный, чтобы взглянуть на него. Вряд ли он когда-нибудь чувствовал себя таким жалким, — Останься. Тишина сверлит дыры в его барабанных перепонках. Минхо хватается за звук тиканья часов, пытаясь хоть как-то оживить это мгновение. Сквозь бесконечные секунды Галли всё-таки поворачивается лицом к комнате, к Минхо. Он не просто смотрит на него — оглядывает с пугающей тщательностью. Минхо отводит недовольный взгляд в сторону, поймав Галли за намерением его прочитать. — Галли, я… — он растерянно моргает. А что сказать-то? Слова расшатаны алкоголем. Он это ненавидит, — Ты в… это… — он с усилием мнёт переносицу, пряча за пальцами своё лицо. Полный ожидания, Галли терпеливо смотрит на неудачные потуги Минхо вымолвить хотя бы одно внятное слово. Тишина затягивается. Галли делает глубокий вздох, смотрит в потолок. — Ну Минхо. Скажи что-нибудь. Минхо вздрагивает, затаив дыхание. «То, что было между мной и Томасом — разве это считается? Разве мы с тобой не делали вид, что не знаем друг друга?» Минхо застрелит себя, если позволит своим пьяным губам произнести это вслух. — Прости, — уныло говорит он. Склонив голову, он прячет её в коленях. Подрагивающими пальцами вяло обхватывает свои ноги. Все попытки найти себе хоть какое-то оправдание Минхо вырывает с корнем. Он больше не может прятаться за жалостью к себе. — Это было… неправильно, — Минхо застывает с удивлённым выражением, явно не ожидая услышать этого слова от себя, — Я не хотел причинить вред… всем вам. В страхе увидеть то, чего не хочется, он держит голову опущенной. Он вслушивается в такт дыхания Галли, ровное и спокойное, каким ему не положено быть прямо сейчас. — Эти двое — не твоя забота, — будничным тоном замечает Галли, вынуждая Минхо всё-таки осмелиться взглянуть на него, — У Томаса своя башка на плечах есть, — резко возражает, когда видит, как смотрят на него тёмные, виноватые глаза. Он знает, что всё за них отдаст, — Я хочу говорить только о нас. Минхо что-то мычит себе под нос, затем пытается встать с пола. Рука вместо кровати упирается в пустоту, он с грохотом падает обратно в простыни. Усталый вздох Галли проносится у Минхо над ухом, и в следующее мгновение он оказывается сидящим на голом матрасе. Стыдливо почесав голову, он впивается глазами в свои ладони. Вспотевшие от волнения, теперь их пробивает мелкая дрожь, когда Галли усаживается рядом. И осторожно целует его в ухо. Растерявшись, Минхо бросает на него озадаченный взгляд, не догадываясь, что на самом деле посмотрел на него как на умалишённого. — Ты всё ещё что-то чувствуешь к нему? — сдавленно спрашивает Галли. Знал бы Минхо, сколько усилий ему стоили эти слова. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулак. Минхо знает правильный ответ, лишь идиот может этого не знать. Только он сам понятия не имеет ни о чём, что связано с Томасом. У них всё ушло в откат очень давно, и с каждым месяцем становилось хуже. А что сейчас? Сегодня утром Минхо не мог оторвать глаз от своего отражения, от тёмных пятен у брови и над губой. Попытка удержать Томаса у себя превратилась в катастрофу и насилие. Что ж. Так ему и надо. — Я знаю, что чувствую к тебе, — упрямо уставившись перед собой, Минхо машинально касается своей подбитой скулы, — А это всегда было громче любых других звуков в моём сердце. Эти слова притягивают внимание Галли. Он поворачивается и смотрит на Минхо с пробивающимся сквозь маску смущением. — Правда, я думал… — тут Минхо, внезапно стушевавшись, кусает губу. — Что? — Знаешь, ну… — спрятав ладони между своих колен, он непроизвольно трясёт ногой. — Скажи уже, всё в порядке, — просит Галли со сдержанным недовольством, положив ладонь на колено Минхо в попытке успокоить. — Я думал, тебе не будет важно, ну… — Минхо ловит себя на том, что он практически перестал дышать. Мокрые ладони уже начали клеиться друг к другу. Вот чёрт, — Не знал, что тебе будет важно… мой физический контакт с другими. Брови Галли взмывают вверх с такой скоростью, что, заметив это, Минхо хочется отсесть от него подальше. — Как мне это понимать? — с вырвавшейся усмешкой интересуется Галли, отчего-то оживившись. Минхо мысленно хоронит себя заживо. Желая сбежать, он подрывается с места, но резвость движений прерывается его шаткими шагами. Едва на перевалившись через кресло Алби, он мёртвой хваткой цепляется за шкаф. — Господи. К тебе заходила Тереза, да? Минхо живо кивает, будто это спасёт его от дальнейшего диалога. — И что же она… сообщила? — неуверенно интересуется Галли, уперевшись сжатыми кулаками в край матраса. — Ничего, — бездумно выпаливает Минхо. Желая спрятаться от назойливого взгляда, он разворачивается к Галли спиной. И едва не вскрикивает, когда сталкивается с перепуганными глазами в зеркале. Единственная удачная находка Алби в чужой мастерской. Никто не счёл это воровством. — Не ври мне, да ещё и так паршиво. Приказной тон Галли – наждачка для ушей. Минхо не стесняясь скалится. И стыдливо замирает, когда замечает в отражении, как двойник Галли с прямым обвинением уставился на его искажённого двойника. — Думаешь, мой сниженный сексуальный интерес предполагает равнодушие к верности в отношениях? — Это не то, что я сказал, — с твёрдостью в голосе возражает Минхо, не отрывая взгляда от ледяных глаз в стекле. — Именно это ты и сказал. — Нет. — Подумай ещё раз. Минхо, нетерпеливо цокнув языком, разворачивается обратно к Галли, восставшего прямо перед ним и упрямо скрестившего руки на груди. От взгляда Минхо не укрылось то, что тот намертво вцепился в края рукавов своей футболки. — Галли, ты издеваешься? — Минхо мгновенно сдувается, оставшийся без сил для такого уровня злости. Он слишком пьян и слишком подавлен, — Я не планирую тебе изменять, — хотелось сказать это как можно язвительнее. Не вышло. Что-то в лице Галли замыкает. Он вытягивается, опустив руки. — Я… не это имел ввиду, — Галли, кажется, впервые за десять лет запинается в своём оправдании. Минхо хватает на недоверчивый смешок. Нет, конечно, он верит. Просто хочет удержать напряжение, чтобы хоть когда-нибудь Галли стало стыдно. — Значит… — а Галли продолжает как ни в чём не бывало. Только почему-то уткнулся носом в противоположную стену. — Что тогда с нашим контактом? — с места в карьер. Так Тереза зовёт бездумность Минхо. Он стойко выдерживает взгляд, метнувшийся в его сторону. Оба пялятся друг на друга бесчисленное количество секунд. Минхо отводит взгляд первым. Замешательство в глазах Галли всегда выдаёт его неподдельное непонимание. Однажды это перестанет раздражать. — Ты совсем не хочешь меня? Удивление в глазах Галли плещется волнами, переваливаясь за ресницы и затапливая расстояние между ними. Он утомительно плавно отводит взгляд в сторону, пытаясь скрыть оцепенение. — Я не хочу… Никогда не буду заставлять тебя, — Минхо снижается на мягкость, остерегаясь быть неверно понятым, — Но мне нужно знать. Хоть что-нибудь. — Мы ведь уже спали, — слабое возражение Галли разбивается о такт часов. — Один раз, — возражение Минхо подчёркиваеся его блестящими от обиды глазами, — Всего один раз. — Чего ты ещё хочешь? — ухватившись за переносицу, измученно спрашивает Галли. Последовавшее за этим вопросом молчание он воспринимает с опаской. Когда он убирает руку от своего лица, его щёки сгорают. От стыда и испуга. Вот оно и пришло. Галли знал, что им придётся говорить об этом. Но не осознавал, что ему придётся что-то объяснять. — Прости. Это тяжело, — сдавшись обстоятельствам, Галли вяло падает на ближайшее кресло, — Я имею ввиду объяснить. — Потрудись, пожалуйста, — Минхо встречает признание с ножом за пазухой. Галли выставляет перед собой щит, прикрыв веки и закатив глаза так, чтобы Минхо не заметил. — Думаешь, я бы пошёл тогда на это, будь ты мне вообще не интересен? — Это было сто лет назад, — заявляет Минхо, нервно дёрнув плечом, – Уже не считается. Галли крепко сжимает челюсти. — Ладно. Да, ты прав. Он дожидается, пока Минхо смирно сядет на кровать рядом с ним, рядом с креслом, которое он плотно оккупировал. Бушующий шквал мыслей бьётся о черепную коробку. Шум в ушах, подаренный жарой, перекрывает ему слух. — Я всегда знал, что устроен иначе, — у Галли не хватает духа смотреть на Минхо. Объектом внимания выступают его колени, — Я никогда об этом не думал. — Что, совсем? — Минхо изумлёнными глазами проделывает в Галли дыру, — Даже подростком? — Даже подростком, — подтверждает Галли с язвительным оскалом, его губы едва заметно дрожат в отвращении, — Мне просто неинтересно. Он спокойно принимает молчание Минхо. Он не ждал чего-то другого. Но остаётся непонятным, что кроется за немым ответом. Осуждение? Непринятие? — Но это вовсе не значит, что я не хочу, — спохватившись, добавляет Галли и боковым зрением пытается выследить реакцию на лице Минхо. Отрешённо разглядывая свои пальцы, Минхо начинает трясти ногой. Снова. И Галли вновь делает свой успокаивающий жест, накрыв своей ладонью подрагивающее колено. — И что это всё значит? — тупо спрашивает Минхо. И горестно вздыхает. Они такие разные, — Мне нужно «да» или «нет». И всё. Может, Галли следует обидеться. Или рассердиться. Он пока не понял. — Ты не услышишь от меня однозначного ответа, — категорично заявляет Галли очень спокойным тоном. — Почему? — нетерпеливый вопрос Минхо, коснувшись губ, вспыхивает в его глазах. — Потому что я, блять, не запрограммированная машина, — ответ выходит очень резким. Вполне дозволенным. Опять это молчание, мечущееся от одного лица к другому. Галли разбивает свой взгляд об пол. Может, ему всё-таки следовало уйти. — Я ведь так не думаю, — надуто щебечет Минхо. Подтянув ноги к груди, он делается очень маленьким и обиженным. Трезвый Минхо такого бы не оценил. — Я понимаю, — Галли спокойно кивает. Он знал, что Минхо не поймёт его. А должен ли он? — Могу я попросить тебя об одной вещи? — с этим вопросом он разворачивается к Минхо всем корпусом, уставившись на его тёмную макушку. — Конечно, — тон голоса Минхо вновь обретает бархатные оттенки. Всякий раз, когда Галли просит его о чём-то. Это почти смущает, — Что такое? — Если ты хочешь… — Галли борется с желанием закатить глаза. Они оба давно не дети. Почему он сам всё усложняет? — Просто говори мне, если хочешь этого. — То есть инициативы от тебя мне ждать не стоит? Галли бросает враждебный взгляд на Минхо. Но тот оказывается не отражением — Минхо молча улыбается, скорее даже насмехается. Это смотрится по-идиотски трогательно. Очевидно, обвиняет не всерьёз. — Не дождёшься, — повелительным тоном решает ответить Галли, — Такой власти ты никогда не получишь. Такое заявление, отнюдь нешуточное, всё равно заставляет Минхо рассмеяться. Галли бросает в его сторону один пылающий взгляд. Под постепенно успокаивающийся смех он закрывает глаза. Значит ли это, что они закончили? «Очевидно, нет», — проносится в голове Галли, когда ощущает вес чужого тела на своих коленях. С неохотой разлепив веки, он наблюдает за тем, как профиль Минхо плавно прячется в изгибе его шеи. Затем грудную клетку пронзает разряд тока. — Минхо. — А? Ощущение острых зубов Минхо на коже. Галли издаёт злостное шипение. — Какого хрена? — он находит в себе силы задать вопрос. — Ты просил говорить мне, когда я этого хочу, — незамедлительно отвечает Минхо, подняв голову и замерев напротив лица Галли. Его горячее дыхание обжигает веки. Руки, обвившие шею, ощущаются раскалённым якорем. — Нет. Замешательство на лице Минхо, быстро растворившееся в уязвимости. Галли заставляет себя смотреть на него. — Почему? — безрадостный вопрос безрадостным тоном. Минхо не сводит с него пытливых глаз. — Не сейчас, — всё, что Галли может из себя выжать. — Но почему? — Минхо продолжает допрос с холодным нажимом. — Потому что ты пьян, — поверженный, Галли морщится от собственного признания. — Ты считаешь, это всё алкоголь?! — обвиняющим тоном восклицает Минхо. — Чего? Нет, — оскорблённо отрезает Галли, — Я просто не хочу этого, когда ты пьёшь. Слова, обещающие ранить, прорвались наружу. Стеснённый своим положением, Галли застывает. Непривычно хмурый Минхо, очевидно, о чём-то рассуждает. — Это из-за… — Не хочу говорить об этом, — быстро отвечает Галли, очевидно, ожидающий этих слов. — Хорошо, — Минхо послушно принимает сказанное. Галли ощущает себя безоружным и поверженным, вкрученный в это кресло крупными винтами. Вся эта ночь ощущается болезненной пыткой. — Мой первый шаг и сразу же твой первый отказ, — Минхо усмехается. Выходит очень уныло. — Извини, — на грани шёпота отвечает Галли. — Всё в порядке, — успокаивающим тоном заверяет его Минхо. Затем он прижимает его к себе, превращая их неуклюжие позы в крепкие объятия. Удивлённый, Галли пытается словить выражение лица Минхо, только тот вновь спрятался в его ключице, только теперь без всякого умысла. Сердце Галли прекращает попытки пробить ему рёбра. Его бледные веки закрываются сами. Гул в голове постепенно стихает. Заместо него приходит назойливый стрекот насекомых под окнами. Касание кожи у самых глаз. Галли реагирует на жест Минхо, распахнув веки. Он не знает, когда слёзы успели пересечь его лицо. Минхо лишь ободряюще улыбается, поглаживая тонкую кожу под его глазами, аспидно-сиреневую, запылённую хронической бессонницей. Вряд ли Галли когда-то чувствовал что-то подобное — что его сердце упрятано в прочной теплице. — Так ты не злишься? — обеспокоенный вопрос Минхо, нарушивший уют. — На что? — Галли рассеяно смотрит перед собой. — То, что ты узнал… все узнали, — сердито поправляет себя Минхо. — Не злюсь, — Галли невольно кивает головой. — Тогда… останешься? Скрытая мольба в голосе Минхо делает почти больно. — Это и моя комната тоже, — беззаботно отвечает Галли, — Куда я денусь. — Ну спасибо, — фыркает Минхо, прильнув к его плечу, Галли беззвучно смеётся. Минхо с улыбкой закрывает глаза.
