Демон Нидмай

      Пять часов утра. Столовая заливалась тёплыми лучами раннего летнего солнца; тихий ветерок, проскальзывая в открытые окна, гулял еле слышно меж столов, поднимая за собой края персиковых скатертей. В такой тишине звон тарелок, что эхом расходился по кухне и выходил в зал, напрягал слух единственного, всё ещё сонного посетителя. Он сидел немного неровно, склонив голову на грудь и держа в одной руке кружку каркаде, а в другой — вчерашнюю газету. То был я, утомлённый раздумьями о предстоящем переезде.       Эта старая столовая всегда просыпалась первой, вместе с зябликами, которые вечно крутились неподалёку. Маленькие проворные пташки знали: добрая повариха щедро угостит их хлебными крошками. Они пели свои задорные трели, иной раз не боясь залетать внутрь и садиться на толстые сосновые балки под самым потолком, наблюдая за людьми. Признаться, я нашёл здесь отдушину. Виды из широких окон, удачно расположенных на восточной стороне, вдохновляли меня, оживляющим уколом волнуя сердце и разум. Но чем дольше я смотрел, тем больше крепчало во мне желание покинуть это место.       Не сомневаюсь: не одному мне известно то странное непривычное чувство, которое накатывает всякий раз, когда предстоит вот-вот открыть новую дверь на своём жизненном пути. Был ли то страх перед чем-то неизвестным или волнение, связанное с резкими изменениями в жизни, что до одного момента протекала спокойно и, можно даже сказать, однообразно, мне оставалось лишь гадать. Видимо, потому я совершенно не мог есть, и утро казалось каким-то пресным, не похожим на остальные.       Вдруг раздался стук, вырвавший меня из потока мыслей. Я повернул голову в сторону распахнутого окна, у которого стояла белокурая девчушка — моя бывшая пациентка, семнадцатилетняя дочь хозяина библиотеки — радушного, но молчаливого мужчины. Будучи их частым гостем, я приходил то по работе, то за литературой, как говорится, для души. К слову, это единственное общественное место, где можно было взять книгу.       — Доброе утро, доктор Калеб! — она приподнялась на носочках, заглядывая в столовую. — Я хотела ещё раз попрощаться с вами. Мне Ян подсказал, что вы тут.       — Доброе, Эвелин. Подожди минуту, сейчас к тебе выйду.       Неспешно поднявшись, я взял свой единственный чемодан, где были собраны все мои немногочисленные вещи, попрощался с поварихой, ещё раз окинул взглядом столовую и вышел на улицу. Увидев меня, Эвелин смутилась и, опустив глаза в землю, молча протянула маленький букетик гроздьев лиловой сирени, подвязанных красной жаккардовой лентой. Как только я принял подарок, девчушка обхватила мою руку своими маленькими ладошками и подняла голову, уставившись на меня широко распахнутыми, полными детской надежды глазами:       — Вы ведь ещё приедете, доктор Калеб? — её щеки горели пунцовым румянцем, а голубые глазки бегали по моему лицу.       А я и не знал, что ответить. Лишь едва улыбнулся, надеясь приободрить. Но Эвелин тут же изменилась в лице, медленно опустив взгляд.       — Значит, нет… — пробормотала она едва слышно.       Вдруг раздалось громкое ржание лошадей, разорвавшее неловкое молчание. Мы сразу же резко обернулись на дорогу. То был фиакр, который отправили за мной приказом из города. Лошади волновались: они топали и шумно дышали, не оставаясь на месте ни на секунду, что явно приводило извозчика в замешательство.       — За вами прибыли. — произнесла девчушка и отпустила мои руки. — Удачи вам, доктор. — после этих слов она ушла в сторону дома и ни разу не обернулась на меня.       А мне смелости не хватило окликнуть её. Да и зачем? Мне ей нечего сказать. Всё так, как она поняла: вряд ли я ещё вернусь сюда. Здесь, в этом городишке, я бы покрылся ещё большим слоем пыли и непременно бы помер от скуки. Нет, это место не для меня.       И вот, твёрдо решив оставить прошлую жизнь там, куда мне уже не судьба вернуться, я поднял свой затёртый малиновый чемодан и двинулся к фиакру, окружённому облаком пыли. Но стоило моим пальцам коснуться ручки дверцы, как кони неприветливо встрепенулись и встали на дыбы, что, признаться, заставило меня вздрогнуть.       — Здравствуйте, Господин! Ох, простите, сегодня они сами не свои! — краснея, объяснил молодой извозчик.       Я подметил его необычную внешность: длинные, ровные брови, в цвет угольных волос, собранных в хвост, большие агатовые глаза, под одним из которых была крохотная родинка, и курносый нос. Встреть я такие глаза снова, определённо бы узнал в первые несколько секунд.       — Доброе утро. — последовал сухой ответ, лишь в целях соблюдения приличия.       Кучер, видимо, сразу понял, что я не настроен на беседу, а потому больше не проронил ни слова. Однако из моего внимания не ускользнули те моменты, когда он, всякий раз подмечая что-то в богатой природе здешних мест, хотел обратиться ко мне, но тут же отдёргивал себя и концентрировался на дороге и беспокойных лошадях, обращаясь к ним по именам, словно к людям. Сразу стало ясно: этот человек родился, жил и работал в городе всю свою жизнь, и ему до жути хотелось поделиться своим восхищением с кем-нибудь.       — Да, и вправду красиво. — неожиданно для всех я озвучил общие мысли.       Моя фраза тут же отозвалась в нём улыбкой, которую нельзя было не заметить даже из-за спины. После между нами развилась на удивление лёгкая беседа, по окончанию которой меня начало клонить в сон. Я получил предупреждение о том, что рискую пропустить прекрасные виды горного ущелья, по которому будет пролегать наш путь. Действительно, было бы досадно, а потому я попросил извозчика разбудить меня перед выходом на горную дорогу, а после преспокойно задремал.       Было темно и тихо. Я вдруг понял, что проснулся. Титанических усилий мне стоило поднять веки. Перед глазами всё плыло. Я лишь мог различить что-то белое над собой, занимающее практически всё поле зрения. Тотчас пространство стало наполняться звуками, будто ко мне постепенно возвращалась возможность слышать. Лёгкий прохладный ветерок ласкал мою щёку короткими порывами, едва слышно шептал тюль, выдали своё присутствие и механические часы, что настойчиво отсчитывали каждую секунду, а за открытым окном возмущённо перекрикивались вороны. Медленно мне удалось сфокусироваться на старой люстре, свисающей с покрытого известью, местами потрескавшегося, потолка. Предметы вскоре приобрели очертания. Я находился в какой-то совершенно незнакомой комнате, освещённой лишь солнцем, что пробивалось через окно и, судя по всему, ещё и через пелену серых туч. Осознание того, что я уже явно не в экипаже, обухом ударило по голове.