Демон Нидмай

      Мечась и бегая глазами по стенам комнаты, я силился вспомнить хоть какую-то крупицу того, что помогло бы мне сориентироваться и понять, как я оказался в этом месте. Но мои старания были напрасны: нельзя вспомнить то, чему никогда не был свидетелем. Передо мной будто ширилась пропасть, даже у самых краёв которой висела густая, непроглядная темнота.       Вдруг взгляд зацепил совершенно неподвижную фигуру, что расположилась у небольшого скромного столика из тёмного дерева. Этот человек был настолько тих, что я принял его за часть интерьера, ровно также, как шкаф, стоящий в углу. Внутри всё оборвалось; я, сам того не поняв сначала, стушевался. Молодой мужчина неизменно ровно сидел на хлипком стуле, слегка склонив голову. Только после я заметил, что взгляд его был обращён в толстую книгу, страницы которой пожелтели от старости. Своей внешностью он напоминал больше со вкусом выполненную скульптуру, чем живого человека: точёное лицо, обрамлённое тёмными прядями, которым по какой-то причине не нашлось места в тонком низком хвосте, что кончался лишь у самых его лопаток, и худая, грацильная фигура. Всё, кроме белой рубашки с широкими рукавами, на нём было чёрного цвета: жилет, брюки и идеально вычищенные туфли.       Я молча глядел на незнакомца, стараясь уловить хоть какое-то движение. А он, в свою очередь, абсолютно не обращал на меня внимание. Уместно было бы подумать, что он слеп или же глух, однако он читал книгу, поэтому первое предположение быстро отпало. Наверное, литература была настолько занимательная, что он, зачитавшись, полностью абстрагировался от внешнего мира. Но я был вынужден его отвлечь. Однако, не успел: внезапно раздался оглушающий раскат грома, за которым последовали крики испуганных птиц. Тогда человек медленно поднял голову и закрыл книгу.       — О, вы наконец-то проснулись. — мерно прозвучал мягкий тенор. — Признаться, я ждал вас несколько позже. — сказал мужчина, поднявшись.       Стоило ему заговорить, как ко мне тотчас пришло облегчение. Видимо, потому, что ни в его голосе, ни в его движениях я не мог прочесть угрозы. Однако с каждым его словом вопросов становилось лишь больше, из-за чего неясное беспокойство быстро вернулось ко мне. Я решительно приподнялся, надеясь получить ответы. Незнакомец определённо предугадал мои мысли, но вместо объяснений лишь глазами указал на мои ноги. Признаться, его жест меня несколько напряг, ведь ожидать можно было чего угодно. Я сразу же опустил взгляд на себя, стянув левой рукой плотное белое покрывало. Правая нога и рука были обёрнуты лубком, повсеместно наложены бинтовые повязки. Когда я получил столько повреждений — для меня оставалось самым волнующим вопросом.       Было бы весьма неплохо, если бы можно было отказаться от фактов действительности, которые никак не укладываются в голове. Но на то они и факты — они не изменятся, даже если отрицать их существование самым настойчивым образом.       Комнату вновь осветило яркой молнией на мгновение, а затем послышался жуткий треск. Резко пахнуло сыростью, мокрой землёй и травой, запах которых принёс с собой усилившийся ветер. И, спустя несколько мгновений, заморосил дождь, вскоре сорвавшись на ливень.       — Как это произошло? — вдруг собственный голос показался чужим, настолько он был охрипшим.       — Об этом спрашивайте тех, кто принёс вас сюда израненным, едва солнце взошло. У меня сначала создалось впечатление, будто вы бегали по кукурузному полю в разгар октября, но со сломанной ногой вам бы вряд ли это удалось. И уж точно не в августе. — ответил брюнет.       — Значит, вы — врач? Коллега, выходит. — я рассеянно глянул на него.       Кажется, он хотел сказать что-то, но, едва заслышав чей-то беспокойный разговор за стеной, нахмурился. Не прошло и пары секунд, как чьи-то спешные и твёрдые шаги прервались совсем рядом, и дверь палаты широко распахнулась, а на пороге показался высокий мужчина средних лет. Вся его простая рубаха, цветом напоминавшая тёмный мох, была в рабочих пятнах, сапоги — в грязи. Его смуглое, наполовину закрытое бородой лицо выражало явное беспокойство, а дыхание было шумным и частым.       — Снова вы топчете в моих палатах! Я же говорил — вы должны ждать в коридоре! — с неприкрытым недовольством обратился к нему врач.       — Это не может ждать. Его снова лихорадит, и что бы мы ни делали — ничего не помогает. Вы же знаете: здесь больше не к кому обратиться! — он шагнул вперёд, игнорируя моё присутствие.       — Я сделал всё, что мог. Теперь всё зависит от него самого. — брюнет отмахнулся от мужчины, будто проведя линию в воздухе перед собой, и открыл стеклянную дверцу узкого шкафчика, стоявшего перед ним. — Вы не поверите, но у всех, кто приходит сюда, ко мне десятки вопросов и ещё больше жалоб. Но я просто не в состоянии утешить каждого. Всё-таки я — хирург, а не терапевт.       — Я терапевт. — хрипло ответил я, прервав копошения брюнета.       Человек, пришедший за помощью, тут же повернулся в мою сторону.       — Вы сможете вылечить моего сына? — из-под его мокрых волос, с которых на лицо стекали капли дождевой воды, на меня, нетерпеливо ожидая ответа, смотрели полные надежды глаза.       — Ничего не могу обещать. Однако, в моей практике не было случаев, когда я был бы совершенно бессилен.       Я вызвался помочь, не дав себе ни секунды на раздумья. Наверное, всякий врач вырабатывает подобный рефлекс за долгие годы работы. Хотя, сомневаюсь, что для меня это лишь работа. Спасение людей не просто вошло в привычку, оно крепко сплелось с моей жизнью.       Хирург шумно вздохнул, прикрыв веки на секунду, затем встал вполоборота, смерил меня глазами, и закрыл шкафчик, держа в руке баночку с какой-то зеленоватой жидкостью.       — В таком случае, Терис, несите его скорей. И передайте сестре, чтобы она привезла кресло-коляску. — устало проговорил он.       Ответ был краток: мужчина кивнул, поблагодарил и быстро ушёл.       — Не думаю, что вам удастся справиться с этой болезнью, какой бы ни была ваша практика до этого. Мне не удалось найти в архивах ничего с похожей симптоматикой. Однако, если же вы сможете облегчить его состояние, это будет некой платой за спасение вашей жизни.       В его тоне прослеживался скепсис. Похоже, в мой успех он не верил, но не мне судить его за это. Поменяйся мы местами, я бы сто раз подумал, прежде чем подпускать человека, о чьих навыках и опыте мне ничего неизвестно, к больному. Ведь, в противном случае, ответственность за последствия придётся понести мне.       Вскоре в палату вошла молодая медсестра. Она едва слышно поздоровалась и подвезла коляску к койке, чтобы я имел возможность пересесть. Своими тоненькими и холодными ручками она поправила рубашку на мне и что-то бесшумно прошептала. Мне не удалось разобрать её слов, да и не было уверенности в том, что то вообще были слова, а потому я не осмелился переспросить. Вдруг снова прозвучал раскат грома, а за ним ещё один, в несколько раз превосходящий по силе. Окно настежь распахнул грубый и резкий порыв ветра, он нещадно трепал тонкий тюль и чуть было не скинул глиняный горшок с подоконника. Хирург поспешил затворить ставни, но стоило ему это сделать, как тут же мне ударил в нос, незнакомый прежде, нестерпимый смрад. Этот запах трудно описать, он не похож ни на что — тошнотворный и крепкий настолько, что в первые секунды у меня кружилась голова. Но никто из присутствующих не замечал его. Это заставило меня почувствовать неловкость за то, как я дёрнулся, прикрыв рот и нос ладонью. Странно… такое зловоние невозможно не учуять, так что отсутствие реакции тех, кто находился в палате, напрягло меня даже больше, чем сам смрад.       Стоило мне выпрямиться, как мой взгляд встретился с глазами сестры, которые до этого момента были совершенно безэмоциональны — теперь же в них плескалось что-то сродни испугу, смешанному с интересом. Девушка в немом недоумении смотрела на меня, не говоря ни слова, пока хирург не дал ей поручение — отнести лекарство на дом. Тогда она закивала и взяла баночку, после чего поспешила к двери, где чуть не столкнулась с вернувшимся мужчиной. Он принёс на руках донельзя бледного худого парня, которого врач тут же приказал уложить на койку. Вот только его не лихорадило. Беднягу мучил сильнейший озноб, отчего тот весь взмок и, едва его тело коснулось постели, съёжился. Разумеется, мне сразу пришлось забыть о тошнотворном запахе, который на тот момент, к счастью, несколько ослаб.       — Вы же говорили мне о том, что у него лихорадка, так почему он сейчас в ровно противоположном состоянии? — быстро, но довольно спокойно спросил хирург.       — Подождите. — прервал его я, подъехав ближе к койке.       В тот момент воспоминания пятилетней давности всплыли в моей памяти. Скачки температуры, обезвоживание, красные, опухшие глаза — я был почти уверен в том, что уже не в первый раз встречаюсь с этой заразой. Ощупав тело и проверив слизистые оболочки, я смог вынести окончательный вердикт, в котором сомневаться не было ни одной причины:       — «Любовная лихорадка».       Хирург фыркнул, испытывающе разглядывая меня:       — Что за глупое название? — недоверчиво спросил он.       — Зря смеётесь, оно весьма оправдано. Дело в том, что эта болезнь передаётся исключительно через слюну от женщины-носителя к мужчине, который в итоге и заболевает. Около пяти лет назад в большом городе из-за возросшего количества беспорядочных связей разразилась эпидемия, породившая не только внушительное количество смертей, но и, как следствие, недостаток рабочей силы, что отразилось практически на всех сферах жизни. В то время кто-то выдумал историю о том, что это кара мужьям за измены своим жёнам. Теория стала популярна среди малообразованных барышень, которые в итоге всеми силами начали препятствовать лечению неблаговерных. Неужели вы не знали об этом? — искренне удивившись, я невольно вскинул брови.       — Мы живём в крохотном городишке в лесу, далеко от большого города, никто связей с внешним миром не поддерживает, мы не могли об этом слышать. — скрестив руки на груди, серьёзно ответил хирург.       — Что? Подождите, но… тогда как здесь оказался я? Последнее, что помню, так это то, как уснул в фиакре незадолго до выезда на горную дорогу в ущелье. Насколько я знаю, поблизости там нет населённых пунктов. — сказанное брюнетом меня ошарашило, ведь я решил, что нахожусь где-то в пригороде.       — Да, мы действительно нашли ваш разбитый экипаж в ущелье. — вдруг заговорил Терис, устремив свой взгляд на меня. — Но он находился далеко от пути в город. Если судить по следам, могу лишь сказать, что что-то заставило его резко свернуть в противоположную сторону, после чего он свалился с дороги. Простите, в спешке я не узнал в вас того окровавленного человека.       — А что стало с кучером?       — Не было никого, кроме вас. Даже лошадей. Мы наткнулись на обломки экипажа случайно, возвращаясь из пригорода, куда ездим раз в сезон, чтобы продать свои товары. Видимо, там он и заразился. — ответил мужчина. — Простите, но это всё, что я знаю.       Мне открывались новые детали, но они лишь отбрасывали назад, дальше от понимания ситуации. Это не могло не внушать мучительного беспокойства, которое откровенно мешало сосредоточиться. Я тяжело вздохнул, мыслями пытаясь вернуться к проблеме пациента. Мне нужно было обдумать всё услышанное, но сначала стоило закончить с осмотром и объяснить план лечения.       — Хорошо помогает отвар из коры дерева тарим, готовый порошок и сама кора продаются в городе повсеместно. Нужно будет полоскать им рот и протирать лицо, а также пить перед сном один стакан отвара. И если не начать терапию как можно раньше, то внутренние органы могут воспалиться. Но в любом случае за ним обязателен постоянный надзор человека, имеющего знания медика.       Терис свёл брови и покачал головой.       — Нужно подготовить лошадей, чтобы отправиться на рассвете. Спасибо, что дали нам надежду, доктор.       — Это меньшее, что я могу сделать в благодарность.       Терис кивнул и, окинув юношу взглядом на прощание, снова покинул покои. Это выражение в глазах мне было хорошо знакомо. Не счесть, сколько раз я был свидетелем подобной теплоты и переживаний, отражавшихся на лицах людей, которые посещали моих пациентов. Удивительно каждый раз было замечать что-то подобное в абсолютно разных местах, в разных людях.       — В клинике не осталось свободных мест, именно поэтому мы сейчас здесь. Мне вас-то пришлось устроить в своём кабинете, а уж куда девать парня — ума не приложу. — внезапно заговорил хирург. — Вас я выписать просто не могу: ходьба и любые нагрузки на ногу вам противопоказаны, в противном случае вы не сможете вернуться к прежнему состоянию.       — Тогда я, с вашего позволения, размещусь в коридоре до тех пор, пока ко мне не вернётся возможность нормально ходить.       — Было бы там место, я молчал бы сейчас. — он отрицательно мотнул головой. — Однако, я бы мог предложить вам временное жильё в обмен на ваш опыт в медицине и помощь с больными. В моём доме пустует комната, которую вы могли бы занять. Но не воспринимайте моё предложение как жест доброй воли, это, скорее, сделка, выгодная всем.       Отказаться было нельзя, ведь доехать до города и найти там квартиру в моём положении невозможно. Оставалось принять предложение и смириться с тем, что мне придётся какое-то время жить в этом неизвестном городишке.       — Что ж, хорошо. Я научу вас всему, что знаю, доктор..? — я протянул ему руку.       — Эгиль Нигкуд. — представился он, приняв рукопожатие.       — Калеб Витте. Рад знакомству.