Зануда Холмс и Доктор Тейлор

Прошло четыре дня, которые Брайан провел в страхе, в первые два совершенно безуспешно пытаясь писать тексты, а в остальные валяясь на любимой крыше и апатично созерцая наступление ночи. После произошедшего он не притрагивался к Ред Спешл и стыдливо избегал глаз Роджера (на него в целом, тем не менее, иногда посматривая), хотя отлично понимал, что рано или поздно все попытки держать лицо разобьются впрах: свое слово, насколько незначительным оно бы не казалось, Тейлор держит, а значит, в один прекрасный день обещанная совместная репетиция состоится. Сам же барабанщик в это время пропускал свои пьянки: тому, что он увидел в результате "шпионской миссии", нужно было предоставить достойный ответ, и Роджер ежедневно по несколько часов проводил за установкой, доводя до ума придуманное где-то недели три назад барабанное соло. Пиво, впрочем, из его жизни не уходило — оно для зрелищности выливалось на напольный том и очень круто подлетало в воздух, когда по тому били. А, ну и еще его употребляли по назначению, конечно же. — Холмс, Ватсон пришел! — задыхаясь, говорит Док. — Ага, хорошо. Чай будешь? — Не-а, хватай свою девчулю и идём со мной! Роджер возбужден: он только что прогнал пару раз свое произведение и чувствует, что как никогда готов показать его своему недосопернику. И вообще, что, несся стремглав от колледжа сюда, чтобы этот кучерявый тормозил?! Брайан же смущен и недоволен: завтра сложный зачет по физике, и вообще он морально не готов сейчас смотреть на явно обещающее быть незаурядным зрелище увлеченного игрой Тейлора, «у которого будут так волосы развеваться красиво, и лицо будет сосредоточенное, и палочки будут мелькать-мелькать-мелькать, а это же еще и музыка... так, Брайан, стоп. Соберись. Что там он говорил? Ред Спешл взять?» — А зачем? — Зачем идем? Ну, Брайан, ты, конечно, Шерлок слабенький, но глупым раньше не казался. Играть будем! — А-а-а... А во что? — «очень смешно, Мэй. Ты же сейчас словарное определение идиота!» — В гляделки с аккомпанементом, недотепа! «— "Недотепа", значит. Почему же не "еблан тупой"? — Потому что он не тупой и уж точно не еблан. — Н-да. Сдаешь позиции, альфонс. А, кстати, он парень, если ты забыл! — Ну, все бывает в первый раз. — То есть, ты уже определил, что сам ему нравишься, Холмссон. — А вот это мы и собираемся выяснить, мозг.» — Понял, извини, сейчас, — растерянный, но воодушевленный отсутствием злости в ответе Роджера, Брайан исчезает из коридора, через пару минут появляясь в нем с гитарой за спиной и настроенным на подвиги самообладания. — Я готов. — Я бы не был так уверен, кэп, — подмигивает Роджер. — Пошли уже. Наконец, когда на дворе начинает смеркаться, двое уставших молодых людей вваливаются в репетиционный зал колледжа. Здесь Брайан не был с того самого раза, когда умолял завкафа о репетициях с барабанами для Роджера, что случилось почти месяц назад, и поэтому он был готов к возможным изменениям, но чтоб к таким... — Пиво?! — кажется, даже голуби на улице разлетелись от громогласного крика кудрявого. — Воу, — Тейлор — сам Тейлор — оторопевает от такого... недовольства друга и немного стопорится. — Да, у меня тут есть, если хочешь. — Да это я понял, балда, почему здесь воняет пивом? — Так я тебе все карты и раскрыл, Шерлок. — Роджер! — Что тебе, нудила? — В здании чертового колледжа пахнет, как во вшивом баре! — И что же? Ты подожди, сейчас увидишь, зачем это надо — оху...дивишься, — по-детски вдохновенно, хоть и замявшись к концу, говорит Роджер. — Да я уже "охудивлен" достаточно, — ворчит Брайан, усаживаясь на какой-то стул в районе кулис. — Итак, шоу начинается! — уже кричит барабанщик из-за установки. И шоу на самом деле начинается — еще какое! Мало музыки, которая, кажется, пробуждает давно затерянное в поколениях чувство благоговения перед совершающим обряд жрецом, музыки, будто дикой, из глубины веков, которая подвластна лишь с трудом приручившему ее хозяину, музыки, о которой никогда бы не подумал как о "чувственной" и "будоражащей сознание", а теперь не можешь представить, как описать ее иначе, — мало. Потому что, действительно, и волосы развеваются, и лицо сосредоточено, и палочки мелькают. А еще мелькают холодно-горячие взгляды Роджера, то на томах, то на педали, то на Брайане — точно на нём, он-то действо поглощает, кажется, каждой клеткой своего тела, неотрывно — то на зашторенных окнах, пока "жрец" незаметно для себя смахивает липнущие к лицу волосы, то где-то в своей темноте, когда он, кажется, в совершенно экстатическом порыве медленно запрокидывает голову назад, прикрывая глаза. Точка. Ухмылка. Дыхание — шумное, долгое, глубокое. У обоих. — Ну, как тебе? На самом деле у меня есть еще мыслишки о литаврах, но их даже ты не наколдуешь, пожалуй, — говорит спустя некоторое время наконец отдышавшийся барабанщик. Вылезает неспешно из-за установки, щурится в попытках разобрать реакцию своего зрителя («может, всё-таки нужны очки... Эх, а ведь было бы неплохо лупануть в конце в гонг, но это уж совсем мечты»). — В принципе, было сносно, — неуверенно слетает с губ Мэя — волнение всё не унимается, как и ни на что не намекающая подробность между ног. "Зараза" — пролетает в его голове. — Да я вижу, — Родж спускается со сцены, невзначай задевая плечо Брайана, чем вызывает у того нервный вздох, и останавливается внизу, рядом. Кудрявый провожает его непонимающим взглядом. — Не знаю, что ты там себе надумал, извращенец, но это определенно не то, — «да, Тейлор, определенно». — Так, погоди, а зачем я Ред Спешл тащил? — Репетировать, но с тебя на сегодня достаточно, пожалуй, — с беззаботной усмешкой бросает Роджер. Смущенный от всех свалившихся на его голову потрясений, Мэй спускается со ступенек и по пути всё лепечет: — Извини, я не хотел, ты же знаешь, физиология и все эти штуки, я не могу это конт... — Ой, да заткнись ты, зануда, — беззлобно прерывает его Роджер, а когда Брай проходит мимо, тот и вовсе треплет его по голове. Что-то долго, правда, и руку потом не убирает, а как-то странно спускает на затылок, надавливает... — Родж? — Да? — Уверен, что я себе надумал "не то"? — Не-а. ...вторую кладет на плечо, и теперь получивший условное разрешение Брайан сам наклоняется ему навстречу, правда, всё же замирая в нерешительности прямо у губ. — Извини, непривычно... — выдыхает Брай. — Бывает, — спешно бросает Родж, чтобы в следующую секунду наконец соединиться с ним в долгожданном поцелуе. Сначала — неловком, будто они могут что-то сломать друг в друге, стеснительном даже. Потом — в жарком, свободном, сумасбродном, как в последний раз. И они сильнее прижимаются друг ко другу, и уже не заметно, что на дворе конец октября, а в зале зябко и противно — у них свой собственный июль, золотисто-солнечный и звездно-кудрявый. — Брай, — переводя дыхание, шепчет Роджер, — мы теперь вместе? Вместо ответа Мэй счастливо улыбается, гладит его по щеке — а пальцы дрожат, будто в страхе навредить нежнейшему цветку — и целует. Ласково, нежно, заботливо — так, что Родж сам начинает улыбаться. И ничего больше не надо — только стоять здесь, в вечернем полумраке, с которым борется теплый свет софитов, обнимать друг друга крепко-крепко, едва давая дышать, и уютно смеяться, Браю — в прекрасную пшеничную макушку, а Роджу — в прекрасное тонкое плечо.