1158 и ещё один новый день

                    Стайлз гневался. Он злился на себя, на Питера, на Талию, на чертовы розы. Он старался возненавидеть своего возлюбленного, представив картины цветочного его прошлого, пошлого со всех сторон. И неожиданно не смог. Не потому, что стало жаль его, настоящего героя, пожертвовавшего собой в той аварии и теперь очнувшегося в эпицентре новой бури, а потому, что осознал, как однобок был собственный его мир, в котором Стайлз до сих пор существовал со своим брутальным парнем. Которому, оказывается, можно было дарить цветы. Которого, оказывается, можно было преследовать, домогаться и позволять слабости. Видеть его сомневающимся и потерянным, каким видел его Питер когда-то. И неожиданно прийти к мысли о том, что Дерек имеет право быть таким. За такого Дерека тоже можно и нужно бороться, и вместо того, чтобы лить слезы по своей потерянной короне ненастоящей принцессы, необходимо пройти собственную болезненную трансформацию, давно назревшую, и вцепиться в глотку старшего Хейла зубами, вырывая вместе с ней право на свою любовь заново. Стайлз осознавал, что это его преображение - из куколки не бабочка ведь вылупилась, а готовый дракон - может не понравиться самому Дереку, сведя все усилия по его завоеванию на нет. Но было уже все равно. Это было единственным средством - сделавшись рыцарем и принцессой одновременно, вести войну с Питером Хейлом на равных. Новый придуманный мир казался чудесным. В нём, отвоевав Дерека, Стайлз бы с холодным, победоносным выражением на лице снисходительно позволил старшему Хейлу быть с ними, быть третьим и через положенное количество дней коснуться своего мизинца. Совсем чуть и может быть. Стайлз хищно улыбался, он кровожадно мысленно мстил Питеру, увидев вселенную по-новому. Разглядев в ней иного Дерека, разглядев себя - теперь сильного, а в прошлом - беспомощного, инфантильного мальчишку, лишь позволявшего себя любить и вечно выглядывающего из-за крепкой спины своего парня. "Я тебе покажу, сука", - зло и весело думал он, мечтая разорвать Питера на куски своими молодыми, острыми, только что вылезшими клычками. Но в аэропорту, растерянно остановившись перед толпой, Стайлз инстинктивно переключился в режим защиты - когда работаешь с тихими книгами, забываешь, с какой жадностью пьет твои эмоции многолюдье публичных мест. Он ощутил себя особенно одиноким, противопоставляя себя толпе, и машинально отыскал глазами ближайший островок спокойствия в царящем вокруг хаосе. Им оказалась красивая огороженная от простых смертных дорожка, ведущая к стойке бизнес-класса, и именно там Стайлз увидел своего врага: Питер - стильный, вальяжный, привычный Питер Хейл стоял, конечно же, там. Эта яркая визуализация собственного греха внезапно одарила Стайлза озарением - куда же, в итоге, нужно ставить ту самую гулящую запятую в знаменитой крылатой фразе, быть может, лишь переделав её под себя - "Любить нельзя убить". Что ж, Питер Хейл был единственным мужчиной в мире, которому можно было простить: мистификацию, тайны, почти обман. Простить недоказанное предательство. Дерека. И розы. Таких сильных, красивых, редких животных убивать особенно жаль. Таких хочется приручить. И оставить у своих ног навечно. Но Стайлз очень хорошо понимал - ему нужно быть последовательным. И объявив войну, идти напролом. - Ты сбежал. Это вышло обвинительно и резко, но Стайлз не мог говорить сейчас по-другому. Дерек очнулся. Питер победил. И теперь трусливо отказывался от триумфального воссоединения. - Я даже знаю - почему, - добавил он с незнакомой злостью, не собираясь останавливаться, даже если принцессам и не подобает так злиться. Даже если они и бывшие. - И почему? - с бесконечной усталостью отозвался Хейл, совершенно не впечатленный демонстрацией новых агрессивных эмоций. - Потому что... Ты не любишь меня. Ты никогда меня не любил. Ты никого не любил. Ты пользовался тем, что предлагали обстоятельства, прикрывая это бессмысленной, лживой благотворительностью, причины которой я неверно истолковал. Вот что Стайлз хотел сказать - строго и решительно вытолкнуть из себя эти обидные для Питера слова, которые разрушили бы между ними всё; все их тщательно выстраиваемые насмешливо-ироничные отношения, не отягощенные приторной драмой, в которой герои обещают друг другу какое-никакое будущее. И которого у них быть не могло, потому как, оказывается, и не планировалось. У Стайлза сказать не получилось. Он не смог. С отчаянием осознавая себя трусом еще бОльшим, чем Хейл, Стилински стоял и молчал, убивая Питера гневным взглядом. Питер развел руками, не дождавшись слов. - Мне кажется, мы поговорили, и ты все понял, - произнес он. - Я объяснил тебе мое нежелание... Стайлз перебил его: - Твое нежелание? Ты не желаешь даже теперь? А говорил, что будешь бороться. Что... не отпустишь меня! Было стыдно произносить эту ложь, придуманную не им. Было стыдно понимать, что живя в чужом Зазеркалье, все сказанные слова Стайлз слышал абсолютными перевертышами. Что Питер много что говорил, но не сказал единственно верного. Что не было между ними главного - любви. Была похоть и жалкое милосердие. Или же нет, Стайлза просто использовали, как игрушку. Подняли выпотрошенного личной трагедией зайчика с пола, пришили лапу на место, попутно вырвав из головы заменяющий ему мозг синтепон. И зайчик, безмозглый и дурной, дался послушно в руки. В чужие, грязные руки обыкновенного прожигателя жизни, который всего лишь использовал его в своей игре. - Стайлз, - Питер взял его за локоть, прервав на самом интересном месте его мысленного озарения. Стал говорить, словно маленькому, так и не увидев перед собой равного по силе драконыша; отбросив их обоих снова на три года назад, когда Стайлз был той самой принцессой, которую надо было немедленно спасать. - Я не отказываюсь от своих слов. Мальчик, послушай. Мне... Я же сказал, что вернусь, и все мы как-то... устроимся в этой новой жизни. Сейчас нет времени вести разговоры, мой самолет скоро вылетает. И мне сейчас не очень... удобно бороться за тебя, понимаешь? Если тебе, конечно, все еще это нужно. Стайлз тупо смотрел на Хейла - он не понимал. Питер вяло махнул рукой и отпустил его локоть. - Иди к нему. Ты должен быть там. Ты... заслужил. - А ты - нет? - заорал Стилински сквозь накатывающие слезы. - Да ты же... Я подыхал без него! Я... Из-за тебя мне пришлось жить... нормально! Я даже полюбил эту придуманную тобой жизнь! Как настоящую! Понимаешь??? Я полюбил... тебя! И мне плевать, во что там не верит Талия!!! Поэтому ты должен быть рядом! Ты должен быть рядом со мной!!! С ним!!! С НАМИ!!! Стайлз безудержно плакал - на глазах у зевак, у проходящих мимо детишек и удивленных их мамочек, а Питер, не сказав ни слова, будто бы не услышав, как ему признавались в любви, повернувшись спиной к нему, уходил, вот такой антигерой, наобещавший мальчишке благополучный конец и сам сбежавший из счастливого финала с позором. И через слезы, сопли, комок в горле Стайлз медленно прозревал, глядя в эту сильную и отчего-то сломленную спину убитого горем Хейла. В башке мутилось от омерзения, от даже мысли такой, что Питер - его красивый и сильный Питер, пускай влюбленный не в него - прячется сейчас от правды и от самой жизни, гимны которой так сладко пел измученному неопределённостью молодому мальчишке. - Стой! Питер, стой!!! - заорал Стайлз прямо в эту спину, вдруг проснувшись и поняв причину нелогичного побега. Торопливо добавил: - Ты... ты же не знаешь, да? Тебе не сказали! Питер? - Не сказали чего? - остановленный криком-выстрелом в спину, обернулся Хейл, и тут же смутное осознание накатило, заставило резко сменить направление движения, растолкав толпу и потеснив нескольких людей. - Ты... Что? Что? Дерек? Он... Дерек??? Стайлз глупо кивал, глядя на почти бегущего к нему обратно Питера. Он понимал прекрасно, что вот сейчас, усложнив все еще больше, сообщив своему любовнику радостные новости, он никогда уже наверно не узнает - чего же на самом деле хотел от него Питер Хейл. - Дерек очнулся, - сказал он тихо, спокойно, радостно, хватая приблизившегося Питера за плечо и неожиданно чувствуя следующее за этим объятие. Повторил уже в куда-то в шею, терпко пахнущую незнакомым, новым одеколоном: - Сегодня утром. Мне позвонили из госпиталя и... Он в реанимации. Я оттуда. Мы все... ...все, кроме Питера. Обида за старшего Хейла на Талию заполонила внезапно - Стайлз осекся. - Как она могла? Питер? - спросил горько в воздух, давясь этим новым гневом к ней, такой непримиримой. - Как??? Не сказать тебе??? Почему??? Я правильно понимаю, что тебе вообще никто не сказал??? Стайлз захлебывался словами - ну как она могла не сказать тебе? ТЕБЕ??? И почему из госпиталя не позвонили? Тебе же должен был отчитаться врач! Ты... Ты был... - Был, - глухо повторил за ним Питер. - В том то и дело, что после того, как Талия оспорила мое решение и добилась согласия на эвтаназию, я уже ничего не решал и не был... как это сказать... первым лицом семьи, да. Всю информацию сообщали Талии и только она решала - кому ее передавать. - Сссука!!! - выпалил Стайлз невежливое, оскорбительное, сжав кулаки. - Она сделала это специально! Но Питер, блестя глазами, уже прежний, смешливо-ироничный и все же - другой, живой, ЖИВОЙ, спокойно осадил его: - Не злись на нее. Схватил за плечо, останавливая Стайлза на полуслове: - Не злись, сказал! Она... Она старается для сына. Её можно понять. Как? Как понять? Да просто. Талия разумно рассудила - Дереку сейчас нужен покой и не нужны потрясения. А я... Я всегда... - ... был потрясением, - закончил за него Стайлз и согласно кивнул головой. - Ты... лучшее потрясение, что случилось со мной после той аварии, Питер. - И вот поэтому Талия Дерека бережет, - со смешком прокомментировал комплимент Питер и вдруг озабоченно взглянул на часы. Стайлз тревожно вздрогнул - нужно было торопиться. Смерть отменялась, но кто знает, что могло случится в его жизни на этот раз. Сила драконов в огне и скорости, поэтому Стайлз постарался обжечь Питера новостью максимально болезненно. - Талия мне рассказала. Всё. Она рассказала, что ты... все еще любишь его, - зажмурившись, произнес он быстро, но получилось не слишком твердо, а скорее обиженно. - Талия? - хмыкнул Питер, совсем не обжегшись о неловкий вопрос. - А что еще? Что она сказала еще? - Что ты... манипулятор, - жалко пробормотал Стайлз, отчаянно не желая говорить, кем именно манипулировал, по мнению Талии, Питер. - Еще. - Что ты, - послушно продолжил список грехов старшего Хейла Стайлз и замолчал, отказываясь повторять обвиняющие слова: соблазнил, использовал. Поэтому сказал основное: - Что ты хотел вернуть... Дерека. Что спал с ним. А я всего лишь... Я никто для тебя. - И ты не попытался поговорить со мной после? - приподняв бровь, совершенно не обескураженный этими обвинениями произнес Питер. Стайлз нахмурился: - Я говорю с тобой. Сейчас. - Ладно, - кивнул Питер и замолчал, глядя на насупленного Стилински хитрой лисицей, начисто растеряв всю важность, приличествующую серьезным, опасным хищникам, словно теперь-то, когда очередная истина выплыла наружу, нашел всего лишь новый повод поиграть. "Сволочь негодяйская", - обидчиво думал Стайлз, перед которым никто не собирался, оказывается, оправдываться. И он, кусая губы, с надеждой и одновременно - омерзением, высматривал в лице Хейла следы раскаяния или же стыда, но видел лишь явное предвкушение и ласковый смеющийся, обнимающий взгляд голубых глаз, который ничего из сказанного Стайлзом не опровергал, просто ленясь это делать, считая ненужным и зазорным для себя. Хотелось заорать прямо в лицо - скажи, что все это неправда! Что Талия лжет! Что ты не листал лениво страницы книги, лежа с Дереком под одной простыней обнаженным, потным от недавнего совокупления! Скажи, что не было роз! Потому что у меня их не было! Скажи, что они не нужны! Что даже без них ты любишь меня! Или - скажи, что любишь меня ТОЖЕ!!! Но горло сковало нежданной, совсем недавно вылупившейся откуда-то из недр тоненького жилистого организма мужественностью, и эта возродившаяся брутальность, мужиковатость даже, жестоко приказала молчать. Никто, конечно, не сомневался, что выдрессированная годами мужиковатость самого Питера куда как матёрее - играя в молчанку, он, однозначно, всегда выходил победителем. - Скажи что-нибудь, Питер, - взмолился Стайлз наконец, проигрывая ему или все-таки нет; от голубого влюбленного света в глазах напротив в секунду посылая Талию с ее двоичной системой мира куда подальше. - Скажи. Как мы... будем? Мы все? Трое? - Мы - будем, - ответил Питер. - Разве этого недостаточно? - Да иди ты! - заорал Стайлз зло, наконец выпуская свой гнев наружу. - Это не ответ!!! Это... - Это обещание, мальчик, - спокойно произнес Хейл. - Ты много мне наобещал и... вот, - сердито произнес Стайлз, оглядывая суету аэропорта. - Ну, вылет я отменяю, положим, - кивнул Хейл, чуть вздрогнув от громкого повторного объявления о посадке. - Отменяешь из-за Дерека, - продолжил Стайлз, и Питер кивнул снова. Это было то самое, о чем говорила Талия. Это была любовь. Чужая, далёкая. В которую Стайлза обидно не посвятили. Которая его не касалась. И которая могла отобрать у него всё. - Дерека я тебе не отдам, - как мог зловеще предостерег его Стайлз, так странно, неожиданно и даже где-то восторженно ощутив себя равным Питеру соперником снова. Наливаясь уверенностью в том, что он противостоять этому страшному голубоглазому зверю теперь сможет. Зверь довольно хмыкнул, глядя на него внимательно. - Что? - еще мрачнее спросил раздраженно Стайлз, не понимая этого довольного на себя взгляда. - Чему ты так улыбаешься? - Ничему, - пожал плечами улыбающийся Питер. - Просто... ты нравишься мне, Стайлз, нравишься. Это было странное, несвоевременное признание. И это была та самая малость, от которой все сказанное Талией окончательно утрачивало смысл, возвращая Стайлзу уверенность в великолепном негодяе, которому единственному наверно было бы позволено стать третьим-не-лишним. Стайлз был готов простить ему все подряд, даже свершенное предательство. Даже влюбленность не в себя. Он был готов стать тем мужчиной и почти уже стал им, в кого Питер наконец-то влюбится без памяти. Он был готов поверить в сумасшедшие ресурсы хейловского сердца, которое, как и у всех монстров, наверняка окажется патологически огромным и достаточно вместительным для того, чтобы хранить в себе нужное количество любви. К двум мужчинам сразу. - Ты обещал не отпускать меня... - начал он срывающимся голосом, требуя с упрямством избалованного ребенка доказательств любви. - Не отпущу, - ласково ответил Питер, повторяясь снова, и снова не произнося слов любви, уже наверно и не нужных, зато подразумевая нечто новое, удивительное и совершенно, исключительно и абсолютно не монохромно-двоичное. Глядел на Стайлза льдистыми своими глазами и обещал: жизнь, борьбу. Любовь, возможно. Будущие очевидные сложности - долгую реабилитацию Дерека, долгие попытки вернуть прежнюю жизнь, которой уже никогда не случится. Войну друг за друга. И больше никакого подсчета количества дней, прожитых в беспамятном одиночестве. Порядка в этом ничуть не было. Была спонтанность и непредсказуемость. Была сама жизнь. И она врывалась сейчас внезапно, звеня в ушах тревожным третьим предупреждением о вылете нужного Питеру рейса. - Нам нужно получить обратно мой багаж, иначе я останусь без одежды, - переключаясь на обыденное, произнес Питер деловито, прислушиваясь к объявлению, и легонько подтолкнул Стайлза в спину. И эта житейская ерунда - какие чемоданы, какие трусы, в самом деле? - заставили Стилински вспылить, взвиться и заупрямиться никуда не идущими ногами новорожденного детёныша. - Подожди! Ты должен мне сказать, Питер! - требовательно произнес Стайлз и ответно схватил Хейла за рукав. - Должен сказать... Объяснить как-то... ... что я нужен. Что - необходим. Не для любовных стратегий, а просто так. Что небо надо мной останется синим без корон, горошин и драконов. - Ну, раз я должен, - иронично промурлыкал Питер, - значит, скажу. Только давай, Стайлз, завтра. - Ну почему завтра? - сердито воскликнул Стайлз, упрямящийся, но отчего-то поддающийся теплой ладони Хейла, которой тот ласково его направлял к стойкам выдачи багажа; снова слушаясь его и с неожиданным азартом вдруг понимая - а интересно же, до лихорадки и зуда, как будет выкручиваться и что же скажет на все предъявленные обвинения этот хитрый, хитрее настоящего, собаковидный лис. - Что будет завтра? Питер на миг остановился, словно задумавшись, но потом тихо рассмеялся: - А завтра, мальчик, будет новый день. Пойдем.