necrozone

      Всякий раз подниматься на ноги под сокрушающим давлением невидимых каменных глыб, норовящих намертво прибить к горизонтальной поверхности — ощущение, давно затесавшееся в список обыденности. Со временем даже принимаешь возложенный на трещащие плечи непрошеный пресс как обязательный атрибут своего существования и напрочь забываешь о том, что бывает иначе. Виляющие путаницей, свободно просвистывающие по касательной к шее ласковые потоки ветра, знаменующие утраченную лёгкость, остаются безжалостно иссушенным под жгучим солнцем воспоминанием.       Руки заторможено двигаются по наполненным лекарствами витринам, с зудящим перфекционизмом выравнивая товары в идеально прямую линию. Но причина не в излишней любви к порядку, а в жалкой попытке обмануть перманентную усталость, въевшуюся не лечащейся заразой в ослабший организм и заполонившей под завязку каждую клетку свинцовой крошкой. На одну треть опустившиеся веки, стремящиеся встретиться с залежалыми тёмно-серыми мешками, с трудом различают напечатанные на картоне буквы. Даже удачно выдавшийся полноценный десятичасовой сон на деле отзывается лишь недолгой дремотой.       Полпервого ночи на круглом циферблате, и пять с половиной часов до конца смены. Ожидаемого облегчения это не дарит.       От ядерно-белого халата слезятся покрасневшие глаза, белки которых искусно затянуты алыми паутинами капилляров. Отблеск розового золота на пшеничных волосах безжизненно потух на фоне пепельной кожи, потерявшей своё тёплое сияние. Иной раз от приватной встречи с зеркальным отражением Чонгук категорически отказывается.       Он понимает, что с ним явно что-то не так, но с оптимистичным «вы абсолютно здоровы» доктора только вежливо выпроваживают из кабинета. Это как стучаться в нарисованную на стене дверь, которая для открывания совсем не предназначена. Какой бы сильной не была уверенность Чонгука в своём ментальном здоровье, всё равно полученные факты враждебно обращаются острыми наконечниками против неё. И неизбежное рандеву с психотерапевтом — последний пункт, отделяющий от безнадёжного смирения.       Момент, когда головная боль из неизвестной переменной превратилась в сопутствующую константу, был досадно упущен где-то в очередном приступе. Всё существование замешалось в блендере на полной мощности, дробя рациональное мышление в пух и прах. Сменяющиеся с бешеной скоростью картинки прилипают к глазам, сливаясь в одну размытую киноленту. Оказавшись затянутым в водоворот, до кнопки выключения уже не дотянуться.       Звенящий колокольчик оповещает о нагрянувшем посетителе, заставляя пропащего в мыслях Чонгука испуганно вздрогнуть и отвлечься от бессмысленного упорядочивания лекарственных упаковок. Он ожидал увидеть какого-нибудь дедулю или бабулю, которые частенько заходят за успокоительным или снотворным, при этом ещё минут десять после покупки о чём-то рассказывают. Но вопреки этому, грузно привалившись к стеклянной двери, его встречает парень.       Посетитель так и стоит, будто прибитый гвоздями к стене, совершенно не двигаясь, лишь заметное глубокое и тяжёлое дыхание ритмично вырывается из его груди. В лихорадке взлохмаченные, выточенные из смольного агата волосы, обрамлённые замершей вереницей глянцевых бликов, плотной гурьбой навалились на лицо, полностью скрывая его черты от изучающих глаз. Первое, что вызывает у Чонгука озадаченное непонимание — это одежда незнакомца. И дело тут не в самом искусно сшитом и драматично распахнутым настежь чёрном ханбоке, что длинным расшитым плащом картинно веерится сзади, а в том, что за окном стукнул минус, а это — идеальный наряд для получения переохлаждения. Но словно в опровержение своих рассуждений о погодной неинформированности населения, Чонгук замечает на руках застывшего в пространстве человека изящные перчатки, выполненные из тёмной кожи и длиной уходящие под закатанные рукава чуть ли не до локтей. Хорошо, он запутался.       Время первичного удивления иссякает, притягивая за собой насторожённость. Парень определённо не из контингента этой маленькой аптеки на отшибе далеко не элитного спального района. Его помятый, но всё ещё официально-парадный вид, который подходит скорее для крупных торжеств в богатом центре, чем для внезапного ночного визита на окраину, и подозрительно-неподвижное поведение начинают нехило капать на мозги. Концентрированная тишина только угрожающе нагнетает. По напряжённой спине скатывается ощутимый холодок: то ли от некомфортной обстановки, то ли от упавшей в помещении температуры.       — Я могу вам помочь? — но меж слов скорее складывается «Может, вы хотите уйти?». Голос фармацевта звучит с непривычки хрипло, но достаточно громко, чтобы достигнуть прилипшего к двери юношу. Никакой реакции это не возымело. Оставаться на некотором расстоянии, держа на виду не внушающую доверия личность, пока остаётся наилучшим вариантом для обеспечения своей какой-никакой безопасности.       Чонгук успокаивает себя тем, что парень не похож на жаждущего лёгкой наживы грабителя. Да и кто станет обворовывать аптеку? Возможно, он под кайфом выполз с какой-то вечеринки и попутал дорогу к дому? Его лицо могло бы подсказать, если было бы различимо за угольным водопадом длинных прядей.       Поток предположений резко обрывается, когда обтянутые второй кожей руки с силой упираются ладонями в холодное стекло, давая необходимую опору. Дыхание Чонгука спирает затянувшаяся на шее цепь ровно в тот момент, когда подавший признаки жизни парень тяжело отталкивается от злополучной двери. Родившийся страх стремительно заражает паникующее сознание. Переплетаясь с острой болью, ударившей по вискам, монотонное гудение под черепом многократно усиливается, превращаясь в увесистую гремучую змею, окольцевавшую голову тугими тисками вдоль и поперёк. Ноги бы беспомощно подкосились, если бы мощными корнями не вросли в пол. Настигший двигательный ступор безвыходно загнал в ловушку. И всё, что в состоянии делать Чонгук — это безвольно наблюдать за приближающимся к нему телом.       Парня, оказавшегося скорее молодым мужчиной, штормит, его ноги шумно шаркают по плитке, заплетаясь. Не поднимая головы, он медленно плетётся навстречу, кажется, наугад. С каждым глухим шагом, сокращающим разделяющие их метры, глохнет и инстинкт самосохранения. Безбожно завывшие внутри мысли (или голоса) толкают в объятия пугающей неизвестности. Чонгуку вдруг хочется закончить всё это. Оборвать тянущуюся из прошлого блёклую линию, громко именуемую «жизнью». О чём люди вообще просят перед гибелью? Явно не о том, о чём он. Ему бы только успеть увидеть лицо своей Смерти, запомнить её истинный образ, посмеяться над глупыми описаниями людей и раствориться в настигшей пустоте. Ему бы только встретиться с его спрятанным лицом.       Застелившая усыплённый разум пелена обманчивого наваждения в момент рассеивается донёсшимся до ушей тупым ударом. Чонгук мгновенно просыпается от напавшего дурмана, возвращаясь в окружающую реальность. На секунды исчезнувший с радаров мужчина оказывается бессильно сидящим на полу, оперевшись спиной на стеллаж. Разогнанные грозовые тучи дают пробиться солнечным лучам, превращающим пугающего незнакомца в обычного человека, нуждающегося в помощи.       Фармацевт, оказавшись рядом, взволнованно плюхается на колени, пуская боль от столкновения по периферии и внимательно пытаясь разглядеть на теле бессознательного мужчины хоть какие-то подсказки к его состоянию.       — Эй! Вы слышите меня? — чёлка всё так же закрывает половину бледного лица, а из приоткрытого рта вырываются лишь слабые потоки выдыхаемого воздуха. Он хотя бы дышит, успокаивает себя Чонгук, намереваясь прощупать на запястье пульс.       Он не глядя находит чужую руку и замирает, когда пальцы пачкаются в чём-то липком. На грубой чёрной коже перчаток она почти неразличима.       Кровь.       Больше нигде не обнаружив других тёмно-алых следов, Чонгук со всей осторожностью стягивает мешающий материал, чтобы, прежде всего, оценить масштаб полученной раны. Да, он вполне в состоянии оказать первую помощь, но он далеко не врач, который привык к такому, так что его потряхивает весьма ощутимо. На натянувшихся до предела нервах можно наигрывать чистые ноты из тревожной симфонии. Но на удивление его встречает абсолютно чистая, без намёка даже на мелкую царапину кожа.       Кровь не его.       Осознание факта опасно раскачивает землю под ногами, пытаясь выбить из хрупкого равновесия. Но в следующее мгновение Чонгука, изо всех сил балансирующего на зыбкой грани барахлящего рассудка, с вышибающего дух толчка просто провожают в пропасть.       Покоящаяся оголённая рука оживает молниеносно, нещадно заковывая в стальное кольцо длинных костлявых пальцев чонгуково запястье и с простреливающей болью сжимая его до противного хруста. Землистая кожа, просвечивающая выпуклое сплетение вздувшихся чёрных вен, обдаёт ледяной стужей место непосредственного соприкосновения. Нарастающее в прогрессии онемение, изголодавши, продолжает пожирать конечность, уже лишив чувствительности кисть и устремляясь выше. В подлинном ужасе Чонгук поднимает голову. И пропадает.       Он напарывается на неистово кипящее в чужой радужке серебро, опасно выплёскивающееся за края раскалённого котла. Жгучий, вязкий металл опасно просачивается внутрь, до сорванного голоса ошпаривая нутро и намереваясь выжечь дотла. Но в вакууме истошный крик не слышен.       Мертвенно-серый левый глаз парня пронизывающе распахнут и завораживающе искрит бешено проносящимися по радиусу зарядами и исчезающими в обсидиановой мгле зрачка. Стоит только моргнуть, и все двести двадцать используют тебя в качестве проводника. Веки Чонгука сейчас всё равно что однополюсные магниты.       Растущая по краям дымная виньетка сжимает обзор до размера серебристого диска, в котором Чонгук никак не может отыскать своего отражения. Только затягивающую в неизвестность вихревую воронку.       Он совершенно пропускает тот момент, когда синеватые губы напротив начинают что-то надсадно шипеть. Разобрать неродные слова невозможно, лишь жёсткую, выразительную интонацию, которая зазубренными копьями пробивает хребет. Ядовитыми пауками заползает под тонкую кожу, отравляя укусами, и подчиняет, обращая в безвольную марионетку. Контроль над телом более не в собственных руках, а в тех, что до пугающего незнакомы.       Но затишье рассеивается рыхлым пеплом, как только парень замолкает, принося за собой бурю.       Черепная коробка, как керамическая копилка, наполняется звенящими голосами. Одни невнятно шепчут, другие горестно умоляют, третьи — в безумстве раздирают глотки, но в единстве сливаются в акустическую ловушку. По дребезжащим хрупким стенкам стремительно ползут извилистые трещины, с каждым проделанным миллиметром отдаваясь невыносимой болью. Находясь взаперти зверского гомона, Чонгука зациклено рвут на части сотни осколочных гранат. И он ощущает каждый чёртов осколок, безжалостно режущий плоть.       И в этих адских криках с головой захлебнуться — единственный выход.       Он поддаётся смиренно, принимая сгустившуюся вокруг тьму, как спасение. Последнее, что он отчётливо слышит — это слабое эхо от хрипло произнесённого кем-то вопроса:       — И как же ты жив ещё?