necrozone

      Сознание по раскрошенным крупицам возвращается к Чонгуку, помогая постепенно проснуться от пережитков испытанного кошмара. Просто кошмара ли?       Он обнаруживает себя отключившимся прямо на небольшой табуретке. Мутный взгляд судорожно принимается искать хоть какое-то обозначение времени, а когда находит — мгновенно стекленеет. Он проспал почти всю смену. С раскатившимся по помещению измученным стоном фармацевт безысходно впечатывается лицом в сложенные ладони, моля всевышние силы о том, чтобы никто из посетителей его не видел. Это же надо было так знатно проебаться. Чонгук обязательно устроит себе минутку саркастичных оваций в честь этого события, если его, конечно, не выпихнут с работы в ближайшие дни.       Первым делом парень проверяет кассу, а затем стоящий на полках товар и, убедившись в их полной сохранности, облегчённо вздыхает. Может, кто-то сверху к нему сегодня всё же милостив.       Собираясь уже вернуться за своё рабочее место, Чонгук неосознанно замирает возле дальнего стеллажа, того, что ближе всего к выходу. Он непонимающе стоит в тишине некоторое время, пока крутое цунами из калейдоскопа воспоминаний, грозно нависшее над головой, не обрушивается на него.       Чёрный ханбок, что не по погоде.       Глаз, который лезвием катаны отблёскивает.       Кровь, что сквозь пальцы просачивается.       Крики, которые череп изнутри раскалывают.       Подсвеченные памятью картинки проскальзывают на сверхскорости: сменяют друг друга слепящими вспышками и резкой рябью расходятся перед глазами. Чонгука словно по американским горкам без страховки проносит: то вздымает вверх с необъяснимой силой, то бросает в свободный полёт. И достигнутый апогей — опалённое жгучим пламенем правое запястье.       Да вот только ни следа на нём нет. И крови, размазанной по пальцам, тоже. Ни единого признака будоражащей встречи. Ничего. Будто и правда, всего лишь псевдореальные игры больного разума. Вот и обоснование для посещения психотерапевта подкралось. Отчаяние приветливо машет рукой, подзывая к себе.       Выкорчевать из течения жизни тот переломный момент, когда все покатилось по наклонной, не под силу. Когда каждый вздох стал даваться с трудом, когда понятие «сон» потеряло своё значение, когда тело превратилось в мешок с прорезающимися костями. Когда жуткие галлюцинации, наконец, дождались своей очереди, чтобы намертво пригвоздить чонгуковы колени к полу и заставить наблюдать за затухающей надеждой. В окружившей хищной тьме он теперь остался совсем один. И окончательно лишиться рассудка — вопрос недолгого времени.       Он, как мог, пытался справиться с этим. Но жизнь иногда бывает слепа к твоей борьбе.       Вскоре вернувшись домой, в свою небольшую квартирку на третьем этаже старенького здания, морально перемолотый в фарш Чонгук сразу плетётся тенью в спальню, где через пару минут обессиленно засыпает, даже не расправив кровать. Он устал. От всего устал.       В поздних сумерках, загустевших на небе мрачной гуашью, свежее надгробие, выточенное из белого гранита, пропитывается промозглой серостью. Изображение нещадно плывёт из-за скопившихся и жгущихся слёз, не давая прочесть выгравированное имя. Скребущее внутри ощущение весьма странное: будто не твоё место, будто не в своём теле. Но незнакомая боль разносится по артериям, как своя собственная. Пожирает жадно, не давится, ядовитые клыки глубоко вонзает и мягкую плоть с обратным рывком вырывает. Чонгуку бы завыть в голос, но он лишь сторонний наблюдатель, по несчастью, оказавшийся в первом ряду.       Чужое тело в острых коленях подкосилось, рухнув на промёрзшую землю разбившейся безжизненной статуей. Душу с корнями из груди выдрали, оставив лишь зияющую дыру со сквозящим холодом. Самое светлое и сокровенное выкрали, ни с чем оставив во мгле загибаться.       Вода обрушивается на склонённую голову рыдающим ливнем, оглушая разбивающимися вдребезги крупными каплями. Прохладная жидкость ручьями стекает по лицу, мешаясь со слёзными дорожками, быстро просачивается под одежду и липнет к прозябшей коже. Скорбь разделяет.       Тонкие пальцы с почерневшими ногтями вгрызаются во влажную землю с остервенелым отчаянием, начиная разгребать перед посмертным камнем чёрные горсти. Чем глубже рука в грязи тонет, тем громче бьёт по ушам шум разбушевавшегося дождя. Просит остановиться.       Поломанные ногти проезжаются по открывшейся части лакированного гроба…       Карие глаза со страхом распахиваются, гоня сонливость в шею. Чонгуку требуется немного времени, чтобы восстановить прерывистое дыхание и прийти в себя, а потом осознать, что всё произошедшее — очередной за прошедшие сутки жуткий сон. Привыкать к такому — самое последнее, чего сейчас хочется.       Сдержанно удивившись тому, что будильник даже не успел ещё сработать, парень поднимается с нагретого матраса, шаркая голыми ступнями в сторону кухни. Кнопка включения щёлкает не только у чайника, но и у Чонгука под черепной коробкой.       Голова не раскалывается под ударами настырного молотка, потребности свалиться мёртвым сном прямо на пыльной плитке нет, зато плотно покушать — да. Он голодным волком гипнотизирует вскипающий чайник, пытаясь переварить спонтанные, ничем не подкреплённые изменения в своём состоянии. И на языке вертится только один вопрос — с какого такого хуя?       Чувствовать приятно покалывающую в теле бодрость кажется чем-то бредово диким. Чонгука будто накачали психостимуляторами: ощущения занебесные, но сам факт — нагоняет закрученный гребень тревоги. В жизни ничего не случается просто так, тем более, что-то хорошее. Где-то в непроглядной тени затаилась причина, которая манит сыграть в прятки. Но одна выигранная игра не равна победе в общем зачёте. Даже выиграв, ты можешь потерять гораздо больше, чем приобретёшь.       Спустя полдня вновь оказавшись в аптеке на ночной смене, заявленное с пробуждением нормальное самочувствие всё ещё не иссякает. Медицинский халат с прикреплённым бэйджиком «Чон Чонгук» накрывает спрятанные под крупной вязкой плечи, по всей длине привычно расправляясь и окутывая своего обладателя характерной белизной. Внутри всё равно предостерегающе царапается противное «это не навсегда». Чонгук предчувствует, что оно, это невыносимое состояние, не ушло с концами, лишь затаилось на время, ослабев. Но в чём причина?       Фармацевт осматривает ряды стеллажей, где нужно поправляя съехавший ценник или добавляя препарат, который раскупили. Работа не затрачивает таких усилий, как было прежде, поэтому, даже находясь наполовину затопленным в мысленном течении, Чонгук справляется довольно быстро. Только вот коробочки на полках в идеальные фигуры складываются легко, а бесформенные мысли, не задерживаясь, утекают сквозь пальцы.       За застывшим стеклянным занавесом с затянутого неба спускаются редкие снежинки, мгновенно исчезающие при касании с шершавой поверхностью асфальта. Миниатюрные белые комочки разгоняют непроницаемую темноту, заглотившую уснувшие напротив дома. Чонгуку в детстве говорили, что это человеческие души, которые приходят навестить своих родных.       Он делает шаг вперёд, собираясь рассмотреть спокойный снегопад поближе, но, не замечая, задевает ботинком что-то почти невесомое. В ногах — скомканная тканевая салфетка, наверное, закинутая кем-то под стеллаж. Парень удручённо вздыхает, поднимая мусор с пола.       С новой болью занывшее запястье напоминает о себе сдавливающим жжением. Чонгук, прекрасно зная, что там ничего нет, сначала даже не хочет задирать рукав, но для подтверждения собственной уверенности всё же решает проверить.       И столбенеет.       Левую руку опоясывает широкий чернеющий след, похожий на насыщенный цветом синяк, неровный и размытый по краям. Точно в том самом месте, где схватился мужчина из кошмара. На внутренней стороне линия резко сужается в пару раз. Действуя неосознанно, Чонгук на пробу обхватывает метку другой рукой, и, когда она аккурат сходится по форме, по жилам проносится леденящая вьюга.       Дрожащими пальцами он разворачивает выпавшую салфетку, замечая на ней впитавшиеся разводы свернувшейся тёмной крови. Ему не нужно оглядываться, чтобы понять, что он нашёл её именно под тем стеллажом.       Этого не может быть.       Чонгук так свято поверил в сущность приснившегося кошмара, что признать произошедшее что ни на есть частью собственной реальности всё равно, что насильно принять чужую религию. Полученное оправдание в галлюцинационных обвинениях ни черта не успокаивает. Эмоции хлещут кнутом со всех сторон, звонкими ударами полосуя расшатанный в качели разум. От доказанной подлинности произошедшего голову крутит уже сотым кругом.       Чонгук привидением слоняется по аптеке, пытаясь перезагрузить полетевшую в сознании систему. От всплывшего со дна утопленных в страхе воспоминаний пепельного глаза по позвоночнику бегут электризующие мурашки. И он рад бы признать, что это была всего лишь линза, да только вот не выглядят линзы так натурально и до дрожащего в груди комка не пробирают.       Раскинувшееся поле зарастает новыми вопросами, и коса, затупившаяся без точильных ответов, тут бесполезна.       Парень вдруг осознаёт, что ни лица незнакомца, ни его черт не запомнил совсем, хотя смотрел на мужчину в упор. Образ затянут мутной плёнкой в несколько слоёв, надёжно скрыт от выискивающего взгляда Чонгука, будто его усердно пытались стереть из памяти. И как бы он свою память не напрягал, размытая картинка чёткости не приобретала.       Сложившуюся ситуацию ничем, кроме как «чертовщина какая-то» и охарактеризовать-то нельзя.       Когда пресс нахлынувших чувств перестаёт панически давить, давая, наконец, свободно продохнуть лёгким, на престол взбирается подзабытая мать-рациональность. Настало время обдумать всё с логической точки зрения. То, что необычный парень «виноват» в улучшении чонгукова самочувствия, не вызывает никаких сомнений. Его непосредственная к этому причастность — главная аксиома. Разглядеть же личный или корыстный мотив не удаётся даже под микроскопом. Их абсолютно ничего не связывает. Ни единых протянутых меж другом нитей. Зачем ему вообще было помогать, когда в помощи явно нуждался он сам? Или незнакомец вовсе и не собирался это делать? Он совершенно не выглядел как человек, знающий цель своего визита. Метод исполнения вообще ставит раком в тупик. Может, электро-что-блять-терапия? По ощущениям было чем-то даже схожим, конечно, но не голой же рукой он тут электромагнитные поля создавал? От подобных абсурдных вариантов неимоверно хочется избавиться, например, основательно треснувшись головой об стену. Но Чонгук мужественно держит в себе остатки холодной рассудительности.       Единственное, что Чонгук в сохранности вынес из мозгового штурма так это то, что этот неочеловек ему нужен. Его ответы могут спасти от реального кошмара, в котором парень живёт последний год.       Но с имеющимся мизерным списком знаний о мужчине искать только что иголку в стоге сена. Да и нужный стог в поле ещё найти нужно. Ты словно стоишь посреди выжженной пустыни с кувшином, который необходимо наполнить водой. Но от отчаяния ты скорее наполнишь его своей горячей кровью.       Чонгук не перестаёт об этом думать, даже когда после смены направляется домой, при этом выбрав путь длиннее обычного, чтобы студёный утренний воздух подольше подбавлял мышлению трезвости. Однако вскоре он тормозит и растерянно оглядывается, потому что место вдруг оказывается незнакомым, хотя Чонгук был твёрдо уверен, что шёл верно. Ну не узнаёт он никак этого сплошного забора и стеснительно прячущегося за ним во тьме дома. Нет, по-хищнически затаившегося. Когда с любопытством пытаешься заглянуть вглубь, тревога начинает раздольно разгуливать в душе, поднимая волосы на затылке.       Некомфортно, странно, мёртво.       Но зайти тянет.       Чонгук смотрит на стальную ручку калитки зачаровано, а отмеченное запястье как чувствует нарастающее смятение, опять начинает саднить. Он боязливо протягивает руку, касается самыми кончиками пальцев потёртого металла, но резко отдёргивает в испуге, как только градус метки молниеносно взлетает. Парень ветром мчит прочь, не оглядываясь и решительно игнорируя боль под кожей.       Он ещё вполне в своём уме, чтобы незаконно лезть на частную территорию по какому-то случайному велению своей руки.       Да только в момент секундного соприкосновения проскользнуло где-то на затворках необъяснимое чувство. Будто вернулся домой.

***

      Тяжёлые шаги по асфальту отдаются на улице цикличным эхом. Вновь Чонгук невольно заперт в ком-то. Узкие дорожки круто виляют среди настроенных зданий, но по ним идут уверенно и заученно, будто и не мешает совсем расплескавшийся ночной океан над головой.       Раздавшиеся вблизи мощные взмахи крыльев заставляют скорость сбавить, повернуться. На сетчатом ограждении — ворон крупный молчаливо в ответ смотрит, перьями чернильными в слабом свете отливает. Не двигается, только следит внимательно, будто ждёт чего-то.       Ему сдержанно кивают — он стрелой ввысь по команде взмывает и в матовой темноте растворяется. Последний поворот за угол и сердце Чонгука сжимается нещадно.       Тот дом. И та калитка, за изогнутую ручку которой хватается та самая рука в кожаной перчатке и со скрипом железным смело открывает, во двор пуская.       Чонгук честно пытается заняться чем-то полезным или хотя бы расслабляющим в свой заслуженный выходной, но во что бы он ни подался, размышления об очередном привидевшемся сне не дают ни минуты покоя. Сердце заманчиво шепчет вернуться туда, а разум набатом твердит опомниться и хуйнёй, тем более закононаказуемой, не страдать. И он бы рад никуда не влезать, только вот в последнее время ясность ума затянуло облачными сомнениями, и твёрдая уверенность в своей адекватности покатилась вниз. Всё происходящее не просто выходит за рамки понимания, а сносит их к чертям собачьим.       Чонгук гипнотизирует сплошь окольцевавший тонкое запястье чёрный след, крутит им по оси, с осторожностью обводит пальцами контур. Жаром не обдаёт. Должен ли он это лечить? И как? Что это вообще такое? Уверен почему-то, что ответы он может получить лишь от него. Этому человеку может быть известно что-то о том, что Чонгука медленно прикончить пытается.       По натуре своей Чонгук сдаваться не привык, задницу рвать готов за поставленную цель. Но всё это было до того, как он свечкой стал угасать на глазах, как постепенно выцветал старой фотографией из жизни. Его подкосило после того случая? Он думал, что справился с этим. Но, видно, нет.       Прошлое не отпускает безвозвратно.       Во что верить, когда из тебя обстоятельства веру эту самую беспощадно вырезают клинками? На что надеяться, когда проростки этой самой надежды топчут в пыли, не давая увидеть солнца?       Веки измученно закрываются, пряча от тошнотворного мира, в котором стало так непосильно делать каждый вдох.

***

      Корабли здравого смысла ускоренно пошли ко дну, как только впереди показался тот самый дом. Переться на ночь глядя в обитель того или какого другого подозрительного типа, который вполне может тебя там же спокойно прикончить — однозначно, самая блестящая идея, когда-либо приходившая ему в голову. Никто потом его расчленённого тела не найдёт. Браво, Чонгук! Мог бы с собой ещё и завещание прихватить.       Он воровато оглядывается по сторонам, останавливаясь перед массивной кованой калиткой и собирая по крошкам смелость, оплошно растерянную по пути. Вся благоухающая уверенность выветрилась, как дешёвая туалетная вода, стоило только за порог выйти. И держат его тут только ноги, и то уже ощутимо подкашивающиеся.       Никакого звонка рядом не наблюдается, что заставляет парня ещё тревожнее сглотнуть, только ком в горле мешает. Полчаса назад утверждённый план не казался таким невыполнимым и идиотским. Но взвесить свои решения никогда не поздно ведь?       Пара глухих стуков всё же пугливо раздаются, отрезая всякую дорогу к трусливому (разумному) побегу. Не то, чтобы парень рассчитывал, что это жалкое бряканье кто-нибудь услышит, но да, надежды имелись.       — Извините? — силами выжатый из себя голос на удивление почти не дрожит осенним листочком, но от оглушительно громыхающего волнения звучит выше обычного. Сердце отбивает ускоренный в пару раз ритм, заставляющий грудную клетку ходить ходуном, будто вот-вот под ударами наружу прорежутся выломанные рёбра. Пусть этот дом просто окажется заброшенным, чтобы Чонгук с чистой душой смог развернуться на сто восемьдесят и уйти, забыв об этом глупом поступке навсегда.       Когда под очередным стуком старая калитка слегка приоткрывается, хочется сделать вид, будто ничего не произошло. Вертикальная полоска тени, прорезавшаяся через образовавшуюся небольшую щель, открытым текстом предупреждает о кроющейся там опасности, но у парня от испытываемого стресса срывает всякие тормоза. Он толкает дверцу вперёд, ныряя с головой в поглощающий мрак.       Во дворе никакого намёка на освещение, отчего Чонгуку приходится двигаться к дому практически вслепую, доверяя только своему шестому чувству. Если за забором слуха ещё касались какие-то отголоски городской суеты, будь то звук проехавшего вдали автомобиля или распуганных птиц, то здесь — могильное безмолвие. Кажется, что даже ветерок не сквозит, а дальней стороной это место обходит.       Вышагивая осторожно по беспросветной темноте, Чонгук чувствует, что его, как ночного мотылька, будто бы оплетают липкие паутины, затягивая смертельную в ловушку. Ватные ноги на автомате несут по заданной траектории, не давая ни шанса опомниться. По жилам вместо крови разгоняется инстинктивный страх, будоража нутро до нервной трясучки.       А дверь входная отперта нарочно, она, на треть распахнутая, ничего хорошего не предвещает. Внутри вдруг появляется навязчивая мысль, что добровольно идёшь в логово зверя.       — Простите, здесь есть кто-нибудь? — парень всё топчется на пороге, не решаясь войти. Ну как он вообще додумался связать бредовый сон на больную голову и непосредственную реальность? Он настолько отчаялся? Но жалеть о не сделанном хуже, чем в процессе потерпеть фиаско. Хватание за соломинку — пункт из описания собственной жизни. Либо он в чём-то убедится, либо закончит здесь. Неплохой выбор?       Дверь поддаётся легко, без ожидаемого скрипа, по полуокружности скользит, молчаливо приглашая зайти. Чонгук делает неуверенный шажок вперёд и цепенеет всем телом, когда позади разносится рычание утробное. Настоящее. Звериное.       Парень заторможено разворачивается в пол-оборота, встречаясь лицом к лицу с чёрной лохматой громадиной, которая озлобленно скалит свои клыки и норовит пустить их в ход, прямо в мягкую чонгукову шею. В дремучем сумраке даже не разобрать, кто смертью твоей станет — то ли бешеный пёс, то ли забредший неизвестно откуда волк. Хотя какая разница, если исход один и тот же?       Чонгук интуитивно пятится назад, в глубь дома зловещего, за что-то цепляется не слушающимися ногами и с вскриком валится на ледяной пол, не в состоянии подняться обратно. А зверь уже пересекает порог передними широкими лапами, только шире натягивая «улыбку» на морду. Подтянув в страхе конечности к себе, Чонгук весь сжимается в комочек, не сводя со своего палача последний взгляд.       — Хэйдес! — раздаётся со двора, когда зверь застывает в жалком метре от Чонгука. Через считанные секунды щёлкает выключатель, заливая незнакомое пространство световым океаном, от которого отвыкшие глаза нещадно прожигает. Сквозь заплывший слезами взгляд Чонгук различает перед собой внушительного размера пса: длинная вороная шерсть, мощное тело, острые вздёрнутые уши и помутневшие пустой серостью стеклянные глаза. Будто слепые. Он послушно неподвижен, но предостерегающе сохраняет хищный оскал, предупреждает, что не позволит сбежать. Чонгук чувствует себя загнанным кроликом, на котором тренируют послушность охотничей псины.       — Умереть раньше времени захотел? — Чонгук испуганно вздымает голову на чужой голос, беспокойно цепляется взором за тёмную одежду, горло покрывается сухими трещинами с удлинённых перчаток, а с одинокой серебряной радужки тело насквозь пронизывает острыми иглами, сковывая в капкане опасно натянутых нитей, при малейшем движении легко разрезающими мягкую плоть. Смотрит, как в бездне безвозвратно утерянный, на потемневшую вокруг глаза кожу, на косые острые линии, что рисунком неизвестным пересекаются и чёрными изогнутыми стрелами левую скулу обрамляют. Бетономешалка закручивает в гремучую смесь и пережитый ужас, и заворожённое удивление, и ненормальную в данной ситуации радость, что нашёл. Не спятил. А может и спятил, раз травмированному запястью и навязанному во сне воображению верит. Но ведь нашёл же.       Дрожащие губы изгибаются в улыбке с оттенком безумия, впитывая покатившуюся по щёкам солёность. В животе эмоциональный смерч перекручивает внутренние органы в узлы, сменяющиеся волны жара и холода грубо окатывают с ног до головы, заставляя неистово барахлить внутренний градусник. Слабый смех уходит в истеричный, когда нарастающий комок перекрывает доступ к кислороду. И ненормальный тут не тот мужчина, что молча наблюдает в дверях, а Чонгук, который ловит нервный срыв в чужом доме.       — Я… нашёл вас, — кое-как сбивчиво хрипит он, не сводя влажного взгляда с серьёзного мужчины. — Вы действительно настоящий, господи.       Приближается мужчина медленно, вышагивая с мрачным спокойствием, приседает, затевая вокруг бурю своим серым глазом, прямо перед лицом Чонгука, на котором застыло выражение полной опустошённости. Молчит сначала, сканирует, пытается заползти в какие-то удалённые уголки души. И читает открыто так, и понятно будто. Чонгук же пытается вглядеться в затонированное стекло.       — Убирайся отсюда, пока я твоё ещё бьющееся сердце псу не скормил, — глубокий, вкрадчивый голос с каждым словом стирает облегчённую улыбку с лица парня, делая леденящим тоном хирургические надрезы на открытом сердце. С трудом взращённая надежда загибается завянувшим стебельком в три погибели, разлагаясь на глазах. Мужчина плавно поднимается, оставляя разбитого Чонгука заново раскручивать застопоренные шестерёнки, нечитаемо оглядывает сверху и удаляется прочь тяжёлыми шагами, бросая на прощание:       — Хэйдес, выпроводи его отсюда.       Зверь на команду моментально реагирует, вставая на дыбы и вновь заходясь свирепым рычанием. На потерявшегося в эмоциях парня действует отрезвляюще.       — Нет, погодите, пожалуйста! — взволнованный голос летит вслед, но явно не достигает цели. Пёс надвигается в лобовую, вынуждая Чонгука кое-как подняться на обмякшие ноги и начать отступать к входной двери. — Выслушайте меня, пожалуйста! Мы с вами встречались, — лютый цербер в опасной близости уже челюстью клацает, намереваясь процесс ухода нежелательного гостя ускорить. — Пару дней назад, в аптеке. Вам, кажется, плохо тогда было, я помочь хотел, но вы в себя пришли, а дальше темнота сплошная. Когда очнулся, вас будто и не было никогда. Я серьёзно подумал, что с ума сошёл, — громко, почти на грани крика тараторит он, пытаясь достучаться до мужчины сквозь стены бетонные и ментальные. Зашкаливающий адреналин гоняется на сверхскорости по организму, когда Чонгук уклоняется от шугающих полувыпадов зверя. — Я умру, если вы не объясните, как смогли мне помочь! — беспросветное отчаяние сквозит меж произнесённых слов, когда одна нога под давлением уже ступает за порог.       — В смерти есть свои прелести. Так почему бы тебе их не испытать? — вернувшийся из глубин дома мужчина жестом отзывает собаку, давая Чонгуку наконец время перевести дух. По бесстрастному звучанию чужого голоса трудно угадать: было ли это сказано всерьёз или же просто являлось проблеском внезапного сарказма? Но, если быть честным, вновь засиявшего надеждой Чонгука сейчас это волновало меньше всего. — Хотя с костлявой ты всё равно уже хорошо знаком.       — Что вы имеете в виду? — Чонгук выражает стойкое непонимание, озадаченно пытаясь собрать брошенную словесную головоломку.       — Таких как ты зовут «счастливчиками», а как я — «подвешенными», — брюнет плавным течением подплывает ближе, продолжая запутывать клубок соображений Чонгука. В этот раз он одет «современней», но всё в той же цветовой гамме из одного оттенка: длинное чёрное пальто, привычно распахнутое, и приталенные джинсы с прорезями на коленях. Одно из жилистых бёдер обтянуто пересечением тонких ремней, образующих то ли портупею, то ли кобуру. Во втором убеждаться не хочется. — Ты уже не совсем здесь, но ещё и не полностью там. Между.       Чонгуку загадки не поддаются, он только в чужие глаза неотрывно смотрит в окутывающей таинственностью атмосфере  — тёмно-ореховый и светло-дымчатый. В них два противоположных мира сошлись в битве, но застыли во времени, не успев пересечь грань сражения. Остались заточёнными в единственном человеке, безустанно крошат его хрупкую душу на части, каждый раз пытаясь перетянуть канат главенства на себя. Человеку в чужой войне отведена главная роль, уготована честь решить её исход. Но хотел ли он вершить незнакомую ему судьбу, отказавшись от своей, хотел ли с гордостью за это принять ответственность на собственные плечи? Кто знает, ведь у заложников не принято спрашивать мнения.       — И даже среди таких ты умудрился оказаться особенным. Черту перешёл однажды, и тебя, вместо того чтобы обратно сразу отбросить или с концами забрать, вглубь сначала затянуло, насытило там не тем, а потом для чей-то потехи, не иначе, вернуло. Но не тем, а от рождения слепым щенком, которого понесут не на продажу в семью, а в ближайший водоём, в котором топить будут по-издевательски медленно, — мужчина останавливается совсем близко, его острый тон легко кромсает незащищённую бронёй плоть, а двуликое лицо выражает неприкрытую стену безразличия. Даже обладая примерно одинаковым ростом, тот всё равно устрашающе возвышается над Чонгуком, своей убийственной аурой вдавливая в землю. — И в итоге ты так и захлебнёшься в мучениях, даже не увидев своих убийц.       От всколыхнувшихся в крепких цепях воспоминаний, заточённых в самой тёмной камере подсознания, тисками сдавливает лёгкие, лишая нового вздоха. На языке фантомный привкус разбавленной крови, взрывная боль в затылке и стремительно заливающаяся в глотку жидкость. Чонгук держит голыми руками двери, слетающие с петель под натиском, не давая разойтись нараспашку и выпустить наружу всепоглощающий панический страх, который так старательно прятал не только от окружающих, но и от себя самого. Он не может сломаться, когда так близок к ответу. Не сейчас.       — Но их видите вы? — Чонгук цепляет на дверь больше массивных замков, подавляя атаку, возвращает контроль над памятью, пытается вникнуть в непонятные фразы и ухватиться за юркий хвост убегающей разгадки. Он готов поклясться, что заметил проскочившее на лице брюнета секундное удивление.       — Вижу. Слушать ты всё же умеешь, надо же, — уголок тонких губ довольно поднимается вверх, преображая образ мужчины в более живую его вариацию. Он плавно разворачивается, направляясь в соседнюю комнату и снимая на ходу пальто. Чонгук, не получив никаких указаний, неуверенно следует за ним по пятам. — Как ты меня нашёл?       Парень напрягается, когда на открывшемся взгляду бедре замечает ножны и, причём, не пустые. Он совсем не хочет думать о том, как и в каких ситуациях этот клинок используется. Под пальто оказывается, как не удивительно, чёрная и довольно свободная атласная рубашка, заправленная под пояс джинсов. У него в жизненных заповедях прописан пункт «all in black» что ли? Но не признать тот факт, что этот цвет не меньше чем создан для этого человека, будет пиком абсурда.       — Вы мне не поверите, — Чонгук тушуется, в мыслях воспроизведя рассказ и осознав, насколько тот ещё бредовее прозвучит в действительности.       — Отчего же? Я во многое верю и не думаю, что твой ответ как-то сможет меня шокировать, — совершенно спокойно реагирует мужчина, обращая внимательный и серьёзный взгляд на тупящего в пол парня, скрывая за ним сдержанное любопытство.       — Я случайно пришёл к дому, но сначала не придал этому значения, а потом, в эту же ночь мне приснилось, как вы в него заходите, — Чонгук делает короткую паузу, чтобы мимолётно взглянуть на брюнета и не уловить в нём никакого намёка на зарождающуюся насмешку, напротив, лишь полную сосредоточенность. — Я узнал вас по перчаткам. Ещё и запястье, за которое вы ухватились, не давало мне покоя и адски пекло, когда я находился рядом. Поэтому я просто последовал этим странным подсказкам и оказался здесь. Простите, это правда звучит очень глупо и нелепо, но так и было.       Выражение лица мужчины меняется не сразу, но стоит ему состыковать в голове рассыпанные детали, возродить из праха нужное воспоминание, как неугомонный ветер снова меняет своё направление, изрядно колыша и так хлипкую обстановку. Нахмуренные брови хозяина дома, выглядящие на границе глубокой задумчивости и пассивной раздражённости, ни о чём хорошем не предвещают. Но не успевает Чонгук развить цепочку развития неблагоприятных событий, как мужчина вновь молча приближается вплотную, гипнотизируя своими гетерохромными омутами до пробежавших стаей мурашек.       — Покажи запястье, — парень беспрекословно следует чужому требованию, задирая нужный рукав и с преследующей нерешительностью медленно протягивая вперёд руку.       Мёртвая кожа соприкасается с живой, неприятно холодя крепко обхваченную кисть. Брюнет осторожно вертит предоставленное запястье из стороны в сторону, осматривает красующийся жуткий след, кажется, даже без доли какого-либо удивления, только продолжает хмурится так же недовольно. В это же время Чонгук разглядывает напротив метку поизящней: концы тонких закруглённых линий, что раскрашивают всю левую очерченную скулу, надёжно прячутся за прядями тёмных волос, которые так хочется за ухо завести и узреть картину целиком.       — Чёрт, — с обречённой агрессией рычат прямо над Чонгуком, когда высвобождают запястье из плена. Мужчина сердито трёт аккуратную переносицу, начиная при этом нервно расхаживать по комнате, с каждой секундой подкидывая планку волнения вверх. — Что ты ещё видел?       — Я не уверен, что это относится…       — Я сам решу, относится это или нет. Что ты ещё видел? — в повышенном голосе скользит открытая злость, наконечником лезвия просвистывая в опасной близости Чонгука.       — Чью-то могилу, которую я пытался раскопать голыми руками. Из-за слёз и ливня я даже не смог разглядеть имя на памятнике.       Разыгравшиеся на лице мужчины эмоции смывают окатившие с головой слова, оставляя лишь покрывшиеся корочкой льда глаза, прячущие за тончайшей матовой преградой то самое, что сердце когда-то превратило в решето. Но в следующий момент он уже возвращает контроль над собой, не давая Чонгуку вглядеться глубже, проделать лазейку под защитной оболочкой и пробраться шпионом к запрятанной боли.       — Вы понимаете все эти вещи, о которых я говорю, так ведь? — осторожно начинает Чонгук, ловя направленный в него отравленной стрелой взгляд. Наконечник целится ровно в центр уязвимой груди, вот-вот норовясь сорваться с натянутой тетивы. — Вы можете объяснить, что со мной происходит?       — Я что, похож на омерзительно улыбчивого мальчика-волонтёра, который для чужих проблем свою задницу добровольно подставлять готов? Здесь тебе не центр помощи нуждающимся, — от точно выпущенных стрел яд расползается по организму змеями мерзкими, разнося отраву по кровеносным сосудам.       — Что вы хотите взамен? — от высокоградусных переговоров в парне воспылала совсем забытая смелость. Сегодня он будет биться до конца, победного или нет, но пока расшибленным в кровь лбом в стену каменную безнадёжно не упрётся — не отступит. Прямо перед ним стоит его разгневанный и выражающий крайнее недовольство шанс на прежнюю нормальную жизнь, которая давно скрылась в воспоминаниях за пыльным непроглядным стеклом.       — А что ты можешь мне предложить? Деньги? — мужчина скользит оценивающим взглядом по надоедливому «гостю». — Или себя? — презрительно хмыкает, вызывая в горящих глазах охлаждающий дождь смятения. — Как видишь, сделка у нас не вяжется.       — Если бы вы не могли с меня что-то получить, то пса отзывать бы не стали, и меня бы здесь уже давно не было. Значит, я обладаю тем, что вам нужно.       — А ты уверен, что в состоянии со мной разменяться? — брюнет опирается о барную стойку спиной, продолжая изъясняться загадочным шифром, кружит вокруг да около, туго окручивая верёвкой. Ведёт незнакомую Чонгуку игру. — Хочешь услышать мои условия? Всё просто: я помогаю тебе, но моё встречное требование ты узнаешь только в случае согласия, и тогда отказаться от сделки уже не сможешь. Другой вариант — сам находишь входную дверь и уёбываешь, забывая сюда дорогу. Перед тобой всего лишь маленький ящичек Пандоры — и открывать его или нет, решать тебе. Единственное, подскажу — твоя «проблема» временно послужит мне.       Мужчина равнодушно смотрит на Чонгука, не выдавая никакого намёка на заинтересованность в чужих метаниях, словно ему действительно параллельно на любой возможный исход. Хотя, судя по его «тёплому» гостеприимству, он всё же склонен, наверное, надеяться на второй вариант.       — Предлагаете мне кота в мешке? — Чонгуку разгадывание мотивов никак не поддаётся: на необычном лице только холодная тундровая пустота. — А вдруг вы собираетесь меня убить?       — А прямо сейчас ты разве не умираешь? — как самую очевидную вещь бросает брюнет. — Какая разница, когда именно случится неизбежное?       — Разве вы не должны как-то завлекать меня, а не пугать вместо этого? — примитивная человеческая логика в ситуации с этим мужчиной как-то не работает.       — Я тебе не торгаш, чтобы плясать вокруг тебя и ублажать красивыми словами. Выбор тут ты делаешь, и, в случае неправильного, страдать от него тоже только тебе, — в Чонгука с одного удара забивают ржавые гвозди, раскачивают колокола сомнений с новой силой, оглушая беспорядочным звоном и преграждая трезвым мыслям путь. Всё переворачивается с ног на голову: ориентир, что вёл по зыбучим пескам, безвозвратно утерялся в хаосе настигшей вмиг бури, имя которой до сих пор под грифом секретности. — Так что не нужно приплетать мне тут свои претензии, книгу жалоб, увы, забыл завести. Не теряй из памяти ещё кое-что — ты сам ко мне припёрся за помощью. Не нравится? Вон дверь, вежливо ведущая к чёрту.       На протяжении всей речи размеренная интонация мужчина даже не меняется, так и льётся спокойной рекой по равнине, только не жалеет Чонгука с камнем на шее и тянет к илистому дну. Перед глазами — рябящее под толщей воды и постепенно тускнеющее светлое пятно, что безвольное, равномерно опускающееся вниз тело провожает в последний путь.       Озвученные слова кусают болезненно, вытрясают остатки воздуха и сбивают с тонкой, через бездонную пропасть проложенной перекладины, что ведёт к выходу из затянувшегося кошмара. Над нашей жизнью постоянно нависают раскидистые, а иногда — редкие ветки выбора, и в попытке скрыться от них ты всё равно уже выбираешь.       — Так и будешь тут стоять? Если не можешь решить, могу дать тебе сутки на обдумывание, только не действуй мне на нервы своим немым присутствием, — брюнет лениво перемещается к окну, настежь распахивая его, впуская ночную прохладу лёгким потоком и в поиске вглядываясь куда-то вдаль. Из плещущегося мрака оконной проруби вырывается чёрный комок густых перьев, внушительным вороном располагаясь на подоконнике.       Чонгука сначала молниеносно пронимает лёгким разрядом — узнал, а потом жутким холодом под кожей, когда приглядывается поближе. У статной птицы бездыханно пустые ореолы глазниц, на дне которых натянута полотном лишь грязно-бордовая кожа. Выколоты.       Разве такая рана совместима с жизнью?       — Не нужно суток, я согласен, — инстинкт самосохранения вышел из строя, как только парень сделал шаг за чужую калитку, решение было уже принято тогда, вразрез правилам здравого рассудка. А был ли он здравым вообще? Да какая уже разница.       Неопознанная тьма тянет в свой глубокий колодец, прячет неполученные ответы внутри себя и радушно пользуется любопытством вглядывающихся. Чонгук знает об этом, но всё равно руки протягивает в спасении вниз, потому что боготворимый всеми свет надменно от него отвернулся и оставил подыхать за спиной.       — Что же, — мужчина приближается, протягивая искусно закованную в матовую черноту руку, — сделка, — Чонгук, не обдумывая и не мешкаясь, соединяет ладони крепким рукопожатием, выстраивая в подтверждение своего осознанного выбора зрительный мост к чужим безднам, на что получает неопределённую усмешку, — заключена.       На запястье подаренный «браслет» опять жжётся концентрированной кислотой, и почему-то дарит такое стойкое ощущение, будто тем самым застегнули наручники и приковали к другому человеку. Не сбежать.       От скрипучего карканья Чонгук дёргается испугано, переводит взгляд на расправившего свои широкие крылья ворона, выпуская из виду промелькнувшую размытым пейзажем как из поездного окна ухмылку. Теряет шанс распознать в ней слишком знакомые пятнающие краски. Так уродливо раскрашивает только боль.       — Чтобы сократить время глупых отрицаний, давай я сначала покажу тебе кое-что, Чонгук? — в округлившихся тёмно-карамельных глазах сигналят огромные вопросы. — Я просто запомнил твоё имя на бэйджике, не удивляйся так.       — А как вас зовут? — но интерес парня намеренно игнорируют, только молча призывают идти следом.       Только сейчас обратив, наконец, внимание на интерьер дома, Чонгук отмечает, что в нём нет ничего необычного, в отличие от своего хозяина, разве что преимущественно тёмная цветовая гамма и заметно отслеживающийся минимализм.       Мужчина останавливается возле простого прямоугольного зеркала, разместившегося в центре сине-серой стены и отражающего владельца в полный рост. Из-за чужого силуэта Чонгук пытается уловить в зеркальной поверхности что-то важное, запрятанное на самом видном месте, но глаза, к сожалению, слепы к тому, о чём не знаешь.       Брюнет за спину Чонгука в два шага перебирается и, мягко опустив на чужие плечи свои вытянутые пальцы, придвигает податливое тело ближе к отражению. Юноша из зеркала лишь непонимающе в разнополюсные радужки смотрит: то ли боится спугнуть словом зверя, то ли попасться в его когтистые лапы.       — Когда человек, находящийся на грани смерти, успевает переступить разделяющую с жизнью черту и вернуться обратно, то на нём остаётся метка загробного мира, которая обычно никак не воздействует на дальнейшее существование, — понизившийся голос раздаётся над самым ухом, звуча голове чистейшей а капелла. — Но ты пробыл за этой гранью слишком долго, отчего тебя, считай, уже записали в списки мертвецов. И возвратившись сюда с изменённой энергетикой, ты стал мощным магнитом для неупокоенных душ, которые обманываются иллюзией, думая, что ты можешь забрать их из вечного скитания по земле, — Чонгук во владении брюнета — послушная марионетка: обездвиженная прикосновением и отуманенная печальной песней. — Но на деле, они просто намертво присасываются к тебе и мучительно пожирают изнутри, как мерзкие паразиты, эгоистично пытающиеся избавиться от собственных грехов за счёт чужой жизни. А ты даже не видишь этой тошнотворной картины, — слова теряют смысл, когда речь внезапно сменяется на незнакомую и льётся чужим языком, запугиваясвоей неизвестностью. У парня сердце даёт по тормозам, когда шёпот, уже на родном, заползает в подсознание. — Так взгляни на себя, наконец.       Статичное изображение размывается в зеркале, деформируется на глазах в новое состояние, выдирая из шокированного Чонгука задушенный на корню вскрик. Он в отражении больше не один.       На Чонгука оттуда в ответ сморят. Десятки расплывчатых и полупрозрачных силуэтов с искажёнными гримасами лиц, напоминающими по-жуткому потёкшую краску, они жадно и тесно тело худое облепляют. Многочисленными пустыми взглядами насквозь. Вокруг рук и ног, груди остановившейся и тонкой шеи мутными серыми змеями вьются, сдавить до последнего хруста своей аморфностью пытаются, клубком кишащим окутывая. И все как один, в душу по-мёртвому.       От первородного ужаса голос в пропасти исчезает, а по клеткам волна оцепенения прокатывается, полным ступором на парне откликаясь. Рты их нечёткие, широкими чёрными дырами в подобие речи раскрываются, но ни звука не издают. Чонгук их безмолвный вопль у себя в голове проецирует. Помнит.       У реальности грани по догме очерченные смываются, без защиты пошатнувшийся разум на враждебной неизвестности оставляя. Нет, это просто очередной кошмар. На теле липкие прикосновения отпечатываются, кожу до самых костей промораживая. Всего лишь сон. Из солнечного сплетения безобразная костлявая кисть наружу прорывается, заострёнными ногтями раздирает живую плоть, а кривыми пальцами трещащие рёбра раздвигает. Он спит.       — Ты сраный ходячий морг, Чонгук.       Добивающий выстрел до него гремящими помехами доходит, из-под ног твёрдую поверхность вышибая.       — Меня зовут Хосок, и я вскрою каждый хранящийся в тебе труп.       Под гнётом кружащейся головы колени обессилено сгибаются, роняя обесточенное тело на пол и готовя к встрече с жёсткой действительностью.       Да только оказывается она внезапно мягче и ближе, когда Хосок надёжно ловит за предплечья и разворачивает кругом, позволяя уткнуться лицом в чужую грудь. Как запертая в клетке птица, в груди бьётся разрастающаяся истерика и наносит по самым слабым местам болезненные удары. Чонгук глубже воздух в себя втягивает, а в ноздри забивается странный чужой запах: смесь чего-то травяного, дыма и земли. Но почему-то успокаивает. Или это заслуга неразличимого шёпота над склонённой макушкой, от которого так хочется провалиться в сон? Парень разобраться не успевает.