Сплошная видимость

      Против собственной воли мне пришлось уговаривать отца подождать меня вместе со всеми в коридоре; Кэмерон помог. Мне и правда было бы легче, спокойнее, если б в смотровую со мной зашел папа, но страх выглядеть жалко в глазах человека, которого я увижу в первый и в последний раз в жизни, отчего-то был слишком силен. Почему совершеннолетие должно автоматически означать, что мы меньше или вообще не нуждаемся больше в родителях? Почему с годами невидимый шлагбаум перед качелями, «Хэппи Милом», мультфильмами, умильными игрушками и другими клевыми вещами обязательно опускается, внутренне преграждает путь?..       Врач, строгая женщина средних лет, осмотрела мне руку, сделала укол обезболивающего и отправила на рентген. Я вышла в коридор — трое членов моей семьи поднялись со спаянных металлических стульев синхронно, но у меня не было пока для них новостей. Встревоженными собаками, искренне переживающими за хозяйку, они протопали вместе со мной до кабинета рентгенолога, подождали возле двери, после проводили обратно до смотровой, откуда, взглянув на снимок, доктор направила меня накладывать гипс.       — Перелом… — поникше передала я лишь одно из уймы сказанных ею слов.       Сидящий подальше от кабинета Люк склонился к коленям, запустил пальцы во взъерошенные волосы. На тыльных сторонах его ладоней темнела кровавая корка: повалив меня, он обзавелся ссадинами; но не сказал про это никому, навряд ли даже сам заметил. Уходя накладывать гипс, я шепнула папе на ухо. Он, обернувшись, показал Кэмерону на свои кисти — и на Люка. Теперь и о нем позаботятся. Ну а я — с трепещущими от паники бабочками у сердца — пошла впервые в жизни накладывать гипс…       Занявшийся этим медик был молод, улыбчив и болтлив: видать, сразу приметил, как сильно я нервничаю, и потому с порога начал забалтывать меня — засыпать вопросами и уточнениями к ним, чтобы сузить трубку мыслей и не давать страху и печали по ней протискиваться. Лежа на кушетке, я чувствовала только тепло больным предплечьем, смотреть старалась на клетчатый навесной потолок, пока интересующийся моей жизнью молодой мужчина, словно собирающий материал для написания моей полной биографии, проводил ловкие манипуляции с многострадальной правой рукой. В итоге он не позволил мне позлиться на Люка, пострадать из-за испорченного семейного отдыха — ведь я понимала, какая сцена последует, как только я освобожусь от внимания врачей…       Так и случилось. Я вышла из процедурной в коридор с загипсованной от локтя до запястья рукой, вдобавок подвешенной у груди в специальной медицинской упряжи. Из толстой молочной корки нелепо торчал большой палец, получивший личную прорезь в гипсе, остальные пальцы держались особняком, вся кисть ощущалась неестественно, будто вместо руки мне воткнули в кость ветку с пальцами-веточками поменьше, заготовленную для снеговика. Присутствующая часть семьи тотчас поднялась на ноги, как если бы к ним шел герой Второй Мировой; только на лице Кэмерона отражались вменяемая озабоченность произошедшим, умеренная жалость. Люк глядел на меня с ужасом, словно я вышла из кабинета без руки. Папа сморщил лицо от такой интенсивной сердечной боли, точно бы каждый миг, пока меня видел, сам ломал по косточке. В обществе улыбчивого болтливого врача мне было куда спокойнее…       Здоровой рукой я протянула отцу бумажку, говорить громко не могла из-за сдавливающего горло чувства вины за их неприглядные эмоции:       — На первом этаже — аптека. Нужно купить вот эти таблетки…       Папа взял рецепт, обнял меня за голову, боясь лишний раз прикоснуться к гипсу, и, сделав пару шагов к лифту, все-таки остановился, обернулся ко всем нам.       — Я сдам билеты: на паром и обратные, на самолет, — свои и Рины, и мы полетим домой, а вы отправляйтесь на пристань…       — Пап!.. — попыталась я отговорить его, но Кэмерон перебил его вместо меня, жаль, по другому поводу.       — Думаешь, мы будем веселиться на Гавайях без вас? Возвращаемся домой все вместе. Ближайшим рейсом.       — Никто никуда не возвращается! — выкрикнула я — так, будто через секунду отец мог затащить меня в самолет до родного города. — Планы не поменялись…       — Рина, — понимающе покачал головой он, — ничего страшного нет в возвращении домой. Ты ведь сама знаешь, что это далеко не последний наш совместный отдых. Тем более что в следующий раз мы полетим на Гавайи без тряски в доме на колесах. Да еще и всей семьей. Этот отдых с самого начала шел не очень гладко, в этом нет твоей вины…       …Но хотите сдать билеты и вернуться домой то вы из-за меня…       — Этот отдых с самого начала был уникальным, — возразила я, сжав в кулак здоровую руку. — И останавливаться на половине из-за какого-то ничтожного гипсика — самая большая глупость из всех!..       — Рина, у тебя перелом, ты не можешь…       — Чего не могу? По горам карабкаться? И не собиралась! В бассейне отмокать? О да, это ж какие усилия там надо прикладывать, и как я справлюсь-то теперь! Все в порядке, — вовремя остановила я вереницу кривляний. — Пап, у меня и так сейчас настроение хуже некуда. Ты что, лишишь больную дочку заслуженного отдыха, возможности отвлечься от мысли о том, что два месяца я буду носить эту штуку?..       Знаю, это был подлый ход, который просто не мог не сработать. Лишний раз я ткнула Люка острой палкой прямо в рану, но тут уж пришлось выбирать: испортить отдых всем или спасти его, отделавшись малой кровью…       — Ты уверена? — тепло спросил Кэмерон из-за спины сомневающегося супруга. В этом его вопросе скрывалось обещание: «Если это действительно то, чего ты хочешь, я поддержу тебя — и вместе мы добьемся нужного результата…» — пути назад не будет.       — Да, — решительно кивнула я, и его ладонь тотчас приземлилась на папино плечо.       — Значит, сдавать билеты не надо, следуем нашему плану, внеся небольшие коррективы!..       — Чт… Нет! Да у нее же…!       Кэмерон отволок за локоть отца в сторону, что-то приглушенно, склонившись близко, к самому лицу, говорил, наверняка о чувстве вины, которое сожрет меня и Люка за испорченный семейный отдых, — ведь папа с нескончаемой тревогой в глазах поглядывал на нас, как на иголках ожидающих его решения. Дело было не в позволении от главы семьи: если хотя бы один из нас несчастен, испытывает грусть, раздражение или страх, остальные не смогут наплевать на это и веселиться в свое удовольствие; семья — это единство; семья — это ощущать боль другого как свою…       Наконец, они вернулись к нам. Рука Кэмерона по-прежнему покоилась на отцовском плече, словно он управлял мужем как марионеткой, хотя на самом деле таким образом он выражал поддержку, знал в полной мере, насколько нелегко будет для него принять любое из возможных решений.       Губы отца разомкнулись, воздух, поднявшийся из легких, еще не успел превратиться в звук, как вдруг Люк рывком встал, вытянулся по струнке, но взгляд выше наших ног не поднял.       — Я буду помогать ей во всем! — выпалил он. — Я бы и так это делал, но раз сам… то, конечно… — сбивчиво продолжал он, пока папа его не перебил:       — Твоя помощь Рине очень пригодится, учитывая, что скоро нам на паром. Твоя взяла, милая, — кивнул он мне. — Но как только почувствуешь себя плохо, сразу же сообщи мне или Кэму: даже на пароме — посреди океана — мы добьемся того, чтобы нас с него забрало какое-нибудь судно или прислали вертолет, чтобы добраться до больницы.       Это было похоже на правду: они и поодиночке способны на многое, а уж вдвоем могут горы свернуть, тем более ради членов семьи. Именно поэтому — за их преданность, заботу, любовь — я никогда не смогу попросить о подобном, даже если буду реветь от острой боли. Мне было страшно до жути от мысли о том, что на четверо суток я буду заперта в огромной консервной банке посреди бескрайнего океана, в которой вряд ли найдется медик квалификацией выше, чем медсестра или медбрат, а также аптека с серьезными препаратами — если выписанные таблетки случайно упадут за борт. Это первый мой перелом. Наверное, будет ужасно больно…       — Сразу же сообщу, — словесно и частыми кивками солгала отцам я.       Папа облегченно вздохнул, вспомнил о зажатом в руке рецепте и поторопился в аптеку. Мы решили тоже (но без спешки) спуститься на первый этаж и подождать его в холле. Когда я проходила мимо Кэмерона, он посмотрел на меня тяжело, без осуждения, однако, кажется, с полнейшим пониманием всех тех глупостей, что я способна совершить во благо семьи.