Судный день

-Умоляю!.. Не надо, зверь!.. Прошу, пощади!.. Прошу... прошу... пощади! - сначала судорожными хрипами, затем дрожащим шёпотом Гастон произносит эти слова. И в конце лепечет их одними лишь губами до тех пор, пока из его уст не начинают вылетать бессвязные звуки и приглушённые стоны. Он бредит. На его горячем лбу выступила испарина, к нему липли пряди спутавшихся тёмных волос. Гастон резко вздрагивает и широко распахивает глаза. Каждый раз он просыпается вот так - посреди ночи, в холодном поту, со сбившимся судорожным дыханием и высоко вздымающейся грудью. Порой его мучили сильные головные боли и приступы удушающего кашля. Он утешал себя тем, что имея бычий иммунитет, пока отделался лишь кашлем, ведь сидя круглые сутки на протяжении длительного времени в тесном сыром подвале, где он провёл уже несколько недель, так или иначе подхватишь какую-нибудь заразу. То, от чего проснулся Гастон - сон. Это был все лишь сон. Тот же, что и вчера, и позавчера, и два, и три дня назад... Кошмар, мучивший его уже несколько недель его пребывания в этой сырой тёмной камере. Он боялся, до ужаса боялся, в чем стыдился признаться самому себе. Порой Гастон и вовсе не ложился спать - только бы вновь не видеть всего этого. Но усталость и изнеможение рано или поздно брали своё - его хватало максимум на двое суток, и всё начиналось заново. Он уж было думал, что начал сходить с ума или что переступив порог этого чертового замка, он сам попал под действие проклятия. Бесплотные гнетущие образы той ночи, искаженные и изуродованные его сознанием, как назойливое бельмо, стояли перед глазами. Они приходили к нему во сне почти каждую ночь, мучили и душили его, тянули к нему мерзкие когтистые лапы, окутывали его всего, ревущим потоком накрывали с головой. И почти каждую ночь он вскакивал с места, весь в холодном поту, жадно хватая ртом воздух. Это был кошмар, в мельчайших деталях повторяющий ту роковую ночь. Только всё вокруг казалось больше, выше, темнее, острее... Ночь, когда от верной гибели его отделяла лишь лапа чудовища, крепко впившаяся в его горло; когда все, что он мог сделать - беспомощно болтать ногами в воздухе и расстилаться перед этим мохнатым чучелом. Кошмар заставлял его вновь и вновь повторять эти мучительные для его самолюбия слова, вместе с которыми из него безвозвратно вырвались его напыщенность и показная удаль, оставив вместо себя лишь трусость, лживость и малодушие. Кошмар обнажил его худшие страхи, то от чего он бежал, скрывал от самого себя. Заставил его молить о пощаде, скулить, как последняя жалкая псина. Он был повержен, унижен, побеждён! Он, Гастон! Он презирал себя и ненавидел весь мир. Жалел ли он о чём-нибудь? Да, конечно же, он жалел. Жалел о том, что не налетел на этого зверя со спины и не воткнул кинжал ему в горло, когда была возможность. А пока ему оставалось лишь в ярости рвать на себе волосы, как затравленный зверь, метаться по своей тесной клетке, в которую его кинули, и разбивать в кровь руки, в безумном отчаянии лупцуя кулаками стену, пытаясь хоть куда-то деть накопившуюся злобу.

***

Гастон резко вздрагивает и широко распахивает глаза. Приподнимается на локтях, садится, облокотившись спиной о стену. Он все никак не может отдышаться, беспокойно оглядывается и трёт кулаками ещё слипавшиеся глаза. Пытаясь прийти в себя, мужчина пару раз ладонями слабо ударяет себя по пылающим румянцем щекам. Гастон убеждает себя, что не спит, что его худшему кошмару пришёл долгожданный конец. По крайней мере, до следующей ночи. Это было его двадцатое поражение. Просыпаясь каждое утро, первое, что он делал - выцарапывал крестик у изголовья его койки осколком битой бутылки. Но вот Гастон пробуждается от оцепенения. Поднявшись с пола, он медленно подходит к койке и дрожащими руками выцарапывает двадцатый крест. Юбилейный. Это значило, что он провёл в этой своеобразной тюрьме три недели. Завтра суд. Он вспоминает, как всё это началось. Ровно двадцать ночей назад он очнулся в этом самом подвале, лежащим на старой скрипучей койке и связанным по рукам и ногам. Подле него, с ружьями за спиной, стояли Том и Дик (те самые Том и Дик, с которыми он так часто проводил весёлые гулянья в былые времена и которые рассыпались в комплиментах, восхваляя его удаль и ловкость). Когда Гастон спросил у них, какого черта тут происходит, они ответили, что его, Гастона, заключили под стражу и будут судить за злодеяния, им учинённые. Сначала до мужчины не сразу дошло, что происходит. Он усмехнулся, приняв это за глупую неудавшуюся шутку, и попытался встать. Но когда обнаружил себя, привязанным к койке, почти совсем слетел с катушек. Гастон кричал, ревел, рычал, вырывался. Словом, страшно разозлился. Но пока с его его глаз не спала пелена, пока он неистово рвал и метал, Том с Диком уже покинули его новую обитель, оставив Гастона без подробностей и детальных разъяснений, наедине с мыслями. А когда он, наконец, здраво оценил сложившуюся ситуацию, то не знал, что и думать. Впервые Гастон был в полной растерянности. Не имел в рукавах несколько тузов или хитроумного охотничьего плана. Признаться честно, он никак не ожидал, что когда-либо такое может произойти, тем более с ними. Никто не ожидал. Поэтому вместо того, чтобы посадить Гастона в настоящую тюремную камеру, которой в Вильневе просто не нашлось, его заперли в старом винном погребе. Только вина в нем уже, к глубочайшему сожалению Гастона, совсем не осталось. А иначе эти три недели, проведённые в полном одиночестве, пролетели бы для него гораздо быстрее и легче. К нему заходили три раза в сутки. Оставляли на маленькой табуретке скудную трапезу и уходили. Гастон ненавидел эти моменты. Каждый раз, когда это случалось, он садился в самый тёмный угол и отворачивался к стене, притворяясь, что занят чем-то невероятно важным. Гастон стыдился смотреть им в глаза. Боялся увидеть в их взгляде жалость и презрение. Ему вечно казалось, что все над ним смеются. Приходят лишь для того, ткнуть в него пальцем и прокричать "Это он не справился! Его победило чудовище!!!". Это было бы для него самой невыносимой пыткой. "Да я уж лучше с голоду сдохну", - в очередной раз шипит он себе под нос. Но каждый раз принимает пищу. Так прошли и двадцать первые сутки.