Судный день

      Гастон просыпается от грубых толчков в плечо. Не от бесконечного падения в бездонную пропасть, а от самого обыкновенного толчка. Сказать, что он этому безумно обрадовался, значило не сказать ничего. С чем-то, отдаленно напоминающем улыбку, он резво вскочил с койки. Но тут же с грохотом рухнул обратно, вспомнив, что причин для радости у него особо и нет. Сегодня же суд. Тоже, своего рода, шаг в бездну. Он даже не знал, чему его бояться, потому что не смел предположить, что его ждёт. Помилуют? Запрут в тюрьме в Париже? Или может, расстреляют?       Прожив почти всю жизнь в Вильнёве, Гастон даже толком не понимал, что такое суд. Здесь всегда было так спокойно, никто и не помышлял о чём-то плохом. Здание тюрьмы здесь никогда бы не использовалось по назначению. Даже если бы такое и было, заключены были бы в ней только какие-нибудь мешки с зерном и мукой да прочий хлам. Но Гастон не был ни бочонком вина, ни даже мешком муки. Поэтому он уже мысленно начинал готовиться к тому, что в ближайшие несколько часов кто-нибудь непременно насадит его на вилы.       Но вот двое зашедших за ним горожан (с одним ружьем на двоих) связывают его в запястьях, берут под руки и тащат к выходу по узкой винтовой лестнице. За эти три недели пленник порядком истощился и немного потерял былую форму, поэтому еле волочит ноги. Как только они подходят к небольшой двери, Гастон тут же жмурится, чтобы ему в глаза не ударили яркие лучи солнца, от которых он так сильно отвык. Несмотря на это, он всё равно с упоением ждёт тёплого света. Пока один из державших его гремит связкой ключей, ища подходящий, надежды Гастона постепенно тают. Он слышит слабые частые постукивания, какие обычно бывают при дожде, с внешней стороны двери. Ощущает на своей коже холодное дыхание ветра, сквозняком проходящее через щели. С противным скрипом дверь открывается. И тут же мужчину ждёт первое за сегодня разочарование. Как он и предполагал, никакого света ему в лицо не ударило. На улице было ещё темно. Или уже темно. К сожалению Гастона, в его импровизированной камере не было ни окна, ни часов.       Его выводят на улицу. Небо не было черным, как ночью. Его покрывали большие темно-синие тучи. Кое-где проглядывали одинокие тусклые звёзды. Моросил мелкий ненавязчивый дождик.       - Который... Который час?.. - спрашивает Гастон тихим хриплым голосом у своих стражей       - Пол пятого утра. - ответил тот, что стоял по правую сторону.       - А во сколько суд?       - В восемь.       Только в восемь... Гастон болезненно морщится. Теперь охотник почувствовал себя в шкуре тех несчастных оленей, которых он сначала хорошенько гонял, прежде чем добить. Гастон даже не знает, благодарить ли граждан за то, что дают возможность "надышаться перед смертью", или проклинать, за то что раньше времени выставляют его на всеобщее обозрение и заставляют ощутить гнёт публичного позора. Он выбирает второе. Пока его сопровождающие (вместе с ним самим) бредут до ближайшего козырька, чтобы укрыться от дождя, взгляд Гастона бегает в поисках каких-либо колодок или позорных столбов, к которым вот-вот прикуют, и ящиков с гнилыми овощами, которыми его вот-вот закидают. Не найдя всего этого, он облегченно вздыхает, после чего начинает лихорадочно перебирать в памяти свои собственные методы публичного унижения, к которым неоднократно прибегал в далеком отрочестве.       Пока он перебирал, уже начинало светать. Однако солнца Гастон так и не дождался. Оно упорно продолжает скрываться за тучами. Дню предстояло быть пасмурным. Дождь кончился, теперь уже не было необходимости прятаться от него под козырьком. Поэтому два сторожа, волоча за собой пленного, перемещаются к зданию местной ратуши. Ратуши, суда, банка... и почти всего, что только можно было. Это было место, где в городе решались различные бытовые проблемы и мелкие конфликты. Мужчины опускаются на скамейку, усадив Гастона (все ещё со связанными руками) посередине и не прекращая держать его, чтобы тот не дал дёру. И в самом деле, у Гастона были такие мысли, когда он ещё сидел в подвале. Но стоило ему подняться по этой ужасной лестнице, так силы сразу покинули его вместе с мыслями о побеге. Ему казалось, что даже если он и попытается, то не пробежит далеко. Шлёпнуться лицом в грязь и быть униженным ещё больше охотнику очень не хочется, поэтому он и решает встретить грудью свалившуюся на него напасть.       На улицу потихоньку начинал вываливать народ. Вопреки худшим ожиданиям Гастона, пальцем в него никто не тыкал, может быть, за исключением детей. Но заинтересованные взгляды он на себе все же ощущал. Люди будто специально искали повод, чтобы лишний раз пройти мимо и поглазеть на него. Таким уязвимым он себя ещё не чувствовал. Тут уже не было угла, в который можно было уткнуться, спрятавшись от чужих взглядов. И руки у него, как на зло, связаны. А иначе он бы просто закрыл лицо ладонями и бубнил бы себе под нос: "Если я их не вижу, то и они меня не видят." А пока мужчине ничего не оставалось, кроме как наслаждаться последними глотками свободы, что он, собственно, и делал. Гастон уже ни о чем не думал. Он просто откинулся на спинку скамейки и иногда лениво позёвывал, ведь ночка выдалась не из спокойных.       Не у него одного.       Ещё чья-то беспокойная душа не могла уснуть минувшей ночью. С самого вечера по самое утро в окне одной из комнат на втором этаже таверны виднелось тусклое мерцание свечи. За эти три недели бедняга Лефу изгрыз себе ногти и искусал оба локтя, ломая голову над тем, что же ему делать. Едва ли ему было легче, чем Гастону. Лефу не позволили увидеться с другом во время заточения второго. Лефу даже не был уверен, что Гастон захочет видеть кого-либо, и оказался прав. Поэтому, справляться с душевными терзаниями и придумывать план действий пришлось в гордом мучительном одиночестве. Никогда ещё одиночество не угнетало его так сильно. Раньше Лефу был гастоновой тенью, следующей за охотником всегда и везде. Теперь же он стал просто тенью. Он не мог найти себе места, никто не воспринимал его всерьез. Лефу слишком сильно привык видеть перед собой эту широкую спину и крепкие плечи в бархатном красном камзоле, за которыми всегда можно спрятаться. Он думал об этом каждую ночь. Иногда он пускал редкую слезу от собственного бессилия и никчёмности. Но тут же смахивал её, твердил себе, что сейчас не время, что он не должен проявлять слабость, что от него сейчас зависит судьба Гастона. Он просто не знал, что ему сделать. Он сделал бы что угодно, только бы знал, что именно. Что такого должно произойти, чтобы он один смог бы совладать с целой толпой, как... Как это делал Гастон.       Всё напоминало Лефу о нём. Рога, которые Гастон вешал повсюду, даже в комнате друга, утверждая, что Лефу просто ничего не понимает в интерьере. Его бесконечные ружья, мушкеты и карабины, разложенные по разным углам таверны. Иногда Лефу в шутку сравнивал Гастона с пасхальным кроликом, на что Гастон улыбался, хотя упорно изображал обиженное фыркание. Да и сама таверна. Ему казалось, будто бы эти стены давят на него. Каждый раз, когда он проходил мимо той фрески над камином, где Гастон был изображён стоящим на поверженных врагах и вознесшим руку со шпагой вверх, он зажмуривался и бежал, не разбирая дороги .       У него в голове было много мыслей. Иногда Лефу вырисовывал в своём воображении сцены, где он с ноги выбивает дверь подвала и выносит оттуда на своих плечах полуживого Гастона; или где он стоит перед судьёй, как Моисей перед фараоном, и молит за судьбу несчастных евреев (то бишь Гастона). Но мечты были лишь мечтами - плана у Лефу не было. Не появился он и в эту ночь. Он знал и осознавал, что она последняя, но ничего... Ничего! И вот он наматывает круги от стены к стены к стене. То садился за стол, барабанит по нему подушечками пальцев.        Ничего...