На уровне бездны - в небо

      Быть приторно сладким, прилежным, послушным и любящим отцом — не про него вся эта канитель. Нет. Он безусловно любит свою семью. Всячески старается во благо этой семьи, но настолько по-своему, что многим вокруг этого не понять. (И нахер шли они со своим пониманием. Ему это не нужно). Семейная жизнь, такая, какая она есть — тихая и безмятежная гавань — это не его поле. Он привык быть тем, кто он есть. Быть всё тем же взбаламученным подростком, импульсивным и малость вспыльчивым. Разве только сейчас есть различие в том, что ему не так далеко, но за тридцать.       Жизнь без капли адреналина, что заводит кровь, возвращает желание двигаться и жить дальше. Жизнь без геройства, когда не прыгаешь по крышам, патрулируя свой район огромного города, не громишь злодейские логова, уничтожая в пух и прах мятежных засранцев, коим не приглянулся устойчивый порядок во всём мире. Жизнь без хмуро сведённых бровей, сморщенного, словно в отвращении носа и покалывающих ладоней от взрывов собственной причуды — это не жизнь вовсе.       Он хочет оставаться таким всегда. Он хотел. Бакуго хотел этого всегда. Хотел восемнадцать лет назад, когда только выпускался из академии Юуэй. Хотел этого и когда шёл под алтарь под руку с двумордой занозой в заднице, чей взгляд сводил с ума, а запах заставлял желудок свернуться и истекать соком от желания вкусить этого омегу. Он хочет вернуть то время, что было раньше. Потому что там всё было намного проще. Не так как сейчас. — Шевелись, давай. — Перебитый ворох воспоминаний прекращается в ту же секунду, когда дверь в машину открывается с противоположной от Кацуки стороны, а в щели между дверью и самим кузовом автомобиля появляется он, омега, чьи выходки порой сводят с ума. — Чего застыл?       Кацуки сидит на заднем сидении в ожидании своей пассии, жены, омеги. Он ждёт слишком долго (как думает он), закинув ногу на ногу и откинувшись на сидение, почти принимая лежачее положение. Успокоить себя в этот момент, перевести дух и перестать злиться не выходит. Он взбешён до критического уровня. Ведь это всегда, всегда так происходит. Из раза в раз. От ссоры к ссоре. Этот двумордый омега, его жена по официальной документации, постоянно сбегает из дома, когда уровень их семейной жизни опускается до нуля в зоне понимания, до минус одного по шкале спокойствия.       Всё бы и ладно. В чём может быть проблема, ведь он возвращается домой, и они мирятся, после живя вместе и дальше спокойно. Но. Тот к кому он сбегает… Деку. Деку, он же лучшая подружка Шото. Это, на самом деле, пиздец как бесит его. Он, конечно, понимает, что лишнего себе они не позволяют, просто общаются. Точнее Шото как в истину женская особь — жалуется на него, Кацуки, плачется и просто ноет о том, какой он плохой. Но этого же не растолкуешь ревнивцу альфе, что каждый раз вытаскивает своего омегу из чужой квартиры. Своего омегу, что омерзительно смердит другим альфой. А в этот раз Шото и вовсе был в его одежде, что насквозь пропиталась неприятным, мерзким запахом чужого феромона.       Шото пахнет как Деку! Полностью! И Кацуки действительно хочется порвать его на части. Он чувствует это даже сейчас, когда легкий порыв ветра врывается в салон автомобиля, перед этим буквально облизав тело омеги и собрав с него этот запах. Мерзость!       Шото садится в машину, захлопнув двери негромко. Он усаживается чуть поодаль от альфы, сконфуженно сжавшись у окна. Спина напряжена, а пальцы рук подрагивают от перенапряжения, сжимая колени. По одному только его виду можно понять, что он нервничает. Но лицо. Господи, оно будто и не меняется вовсе. — Тошиюки… где он? — Шото поворачивается корпусом, смотрит на своего мужа с грустью в глазах, ожидая ответа, с которым Бакуго, увы, не спешит. Омега ведёт плечами, чуть расслабляясь. Он вдыхает полной грудью и его немного ведёт. Всё-таки запах этого альфы… запах его законного мужа… вот она — его слабость. — Кацуки? — Не знаю. — Когда машина трогается с места, с тихим рычанием отвечает Бакуго, отвернувшись к окну. — То есть, ты даже не искал его? — Он уже не маленький! Сам вернётся домой! — Спесь помалу спадает, когда взгляду предстаёт картина того, что омега принюхивается к нему, но в ту же секунду Кацуки злится по новой. Но нельзя, чёрт бы побрал, снова ругаться! Он приехал за ним! Он хочет помириться! Потому, стиснув зубы, что те противно издали тихий скрежет, Кацуки уводит взгляд в сторону.       Тема ссоры и ребёнка сейчас так неуместна. Кацуки желает лишь поскорее вернуться домой и нормально поговорить с ним, а не здесь… не в машине... где нет возможности… лечь. — Мальчишке уже семнадцать, — пристальный взгляд в окно сопровождается уже более тихим голосом. Кацуки разглядывает мутное отражение Шото в стекле, — хватит уже трястись над ним, как наседка над яйцом. — Всегда ты так… — Шото, поступая примеру своего мужа, тоже отворачивается к окну, откинувшись на сидение. Усталость и алкоголь, блуждающие по телу дают о себе знать и он немного, но всё-таки выпадает из реальности, поддаваясь природе и принюхивается, вбирая в себя аромат. Снова. Только вот Кацуки воспринимает это по-своему. Он злится.       Шуршащее дыхание Шото привлекает внимание и отрезвляет его мгновенно. Ревность, что чувствуется слишком ярко и гадко, впивается острыми когтями в открытую рану, приносит нестерпимую муку и уничтожает всё внутри альфы, заставляет рычать протяжно и громко. В груди что-то неприятно колет и нестерпимо противно звенит. Ему до отвращения не приятна эта ситуация, а ещё неприятней запах. Атмосфера внутри авто и вовсе давит на виски, заставляя стиснуть челюсть и подавиться подступающей тошнотой. — Сними это, живо! — Рычание разрушает тишину, воцарившуюся на секунду. — Что? — Шото поворачивается на голос, как тут же ему в лицо прилетает что-то тёплое и пахнущее им, его альфой. — Сними эту дрянь с себя! Надень это! — Кацуки тут же отворачивается от омеги, смотрит в окно, прислушиваясь к шороху одежды рядом с ним. Старается дышать как можно тише.       Где это видано, чтобы терпеть запах чужака на своём омеге? Вот и Кацуки не желает терпеть. Когда чужая футболка оказывается на сидении, он без раздумий открывает окно и выбрасывает атрибут одежды прочь. На удивлённый возглас омеги он бросает шипящее «купит новую» и щерится. После же, когда омега одевает его свитшот белоснежного белого цвета, тянет его на себя.       Запах мало-мальски развеивается, смешивается и сквозь сырую зелень листвы и терпкость коры дуба, что принадлежат Деку, наконец проступает его запах, а за ним его омеги, родной и любимый. Бакуго прикрывает глаза на мгновение, принюхивается, разбирая каждую ноту аромата по импровизированным полочкам, и выдыхает сквозь плотно сжатые зубы со свистом.       Клокочущая и бурлящая ненависть на мгновение замирает на месте, переставая переливаться по венам вместе с кровью. И мир вокруг словно замирает на месте, а время больше не спешит упорхнуть прочь сквозь приоткрытое окно. Вот он, его омега в его руках, в его одежде. Он рядом, тихо сидит, утопая в объятиях развитых рук, прильнув щекой к обнаженному торсу. Прижимается теснее и даже прислушивается к уже размеренному, спокойному сердцебиению. Для Кацуки это самое главное. Он пахнет им.       Тишина захватывает салон, слышен лишь мягко урчащий двигатель под капотом и размеренное дыхание троих людей. Водитель предпочитает ехать в наушниках и предельно внимательно следить за приборами. Ведь это не его дело, что там происходит сзади в салоне. Не его компетенция. Да ему и вовсе плевать. — Почему ты не поставишь метку? — Бессовестно лениво тянет Шото, когда его руки цепляются за крупные плечи альфы, а сам он подсаживается ближе, не пересекая границу личного пространства, которую сам себе установил в голове. Он ведь зол на Кацуки, но смотря на его жалкие потуги в нежности, припорошенные заботой и так ярко переливающиеся собственническим блеском — как тут устоишь? — Не пришлось бы так нервничать и ревновать. — Это не ревность. — Чеканит Кацуки, сжимая ладонь на боку омеги. Тянет к себе ещё ближе, но тот упирается. — Что не так? — Ты слишком критичен со своими принципами. Я хочу метку. — Шото смотрит на него туманным и немного хмельным взглядом. От него разит алкоголем не сильно, но ощутимо, а значит, Деку не соврал, что тот перебрал. Омега и вовсе пить не умеет, перебирая уже со второго стакана крепкого алкоголя. Так зачем он пьёт каждый раз, когда они только немного поссорятся? — Ты не моя вещь, чтобы я тебя метил, — тяжело выдыхает альфа, а машина еле тянется по дороге. Чертов вечер и грёбанный час пик. — У тебя нет обязательств передо мной. — Альфа смотрит в глаза омеги, хмурится, но вид его в целом это не портит. От прежней злости остались лишь отголоски. — Ты мне ничего не должен. Я тебя не держу. — Он сжимает и разжимает пальцы, бережливо проводя по телу ладонью. Поднимает руку выше, путается в волосах и ерошит чуть влажные пряди. — Мне нахуй не надо, чтобы ты был со мной из-за чёртовой метки. Сколько мне повторять?       И как бы он не сверкал глазами со злости, сколько бы не кричал о ненависти и о том, что все это бредни о ласках, любви и всякого рода нежностях — гадость. Нет. Ему нужна эта ласка. Он хочет, пусть и совсем немного, но получить эту нежность. Ненавязчивую и осторожную. Как даёт её Шото. А ещё страсть! Да чтобы на грани. Из огня да в полымя! — Но тебя это нервирует, когда я перестаю пахнуть тобой.       Шото строит недовольное лицо, немного кривит брови, но всё-таки ложится на Кацуки снова, буквально утопая в объятиях.       Когда тишина становится ощутимой, а дыхание омеги на его груди превращается из прерывистого свиста в размеренный и тянущий гул, Бакуго поддаётся мыслям. Память, чёртова злодейка, тут же подбрасывает ему картинки, мутные образы того, что произошло ранее. Разговор, который состоялся не так давно. Хлопнувшая дверь за его сыном, топот ног и искаженное лицо омеги перед ним. Всё слишком свежо, оно не успело уйти и испариться из его головы, как бы он не заливал себя алкоголем эти часы. А всё почему? Потому что он снова показал себя, того каким хотел бы остаться. Но приходится ломать себя. Искажать свой нрав и характер, меняться для них. Для его семьи. Но как же ему хочется не подстраиваться под кого-то. Быть собой и жить так, как ему хочется.       Кацуки бы солгал, если бы сказал, что он не счастлив. Он бы точно вырвал язык всем, кто посмел бы такое произнести вслух. Это ложь, что он недоволен имея то, что у него есть. Просто это… не настолько то, чего он действительно хотел. Просто всё слишком… — Кацуки. — Шото теснее жмётся к альфе, ластится и чуть мурлычет. Он будто взбаламученный и заведённый начинает ёрзать на месте, касаясь обнажённого тела своего мужа руками, носом. Он обнюхивает альфу. Ещё и ещё. Шото наслаждается им. — Мне нравится пахнуть тобой.       Дрожью тело пробирает до костей. Кацуки ощущает как по коже, словно электрический разряд, проходит волна тепла, за которой следует лёгкий холодок. И это не в причуде дело. Шото. Он вызывает у Кацуки настолько реальные ощущения смены температуры, что мурашки поднимаются дыбом, кончики ушей краснеют, а кое-что другое встаёт и обещает не падать ближайшие пару часов. — Прекращай. — Кацуки сквозь зубы цедит единственное слово. Это все, на что он способен сейчас, но всё равно руками сжимает омежье тело крепче, теснее прижимая к себе. Ему нравится, когда Шото так говорит, но хер он скажет об этом ему. Кацуки этого не признает никогда, вслух не произнесёт, потому что облезет.       Дверь в квартиру открывается с ноги. Еле переступая порог входной двери, альфа гулко ступает ступнями о пол, входит в квартиру. Кацуки сбивается с ритма, заданного Шото, хватается рукой за дверной косяк, второй придерживая омегу за талию. Страстный поцелуй, что связал их в машине, буквально сразу после того как слова кончились, сейчас превратился в огненную апогею. Жгучее пекло в самом центре вулкана. Нечто, чему нет сравнения.       Омега хватается руками за крепкие плечи, стискивает пальцами короткие волосы на затылке и тянет назад, отстраняя альфу от себя. Но тут же, когда он получает желанный глоток воздуха, он тянет альфу на себя. — Ш-шото… — шипяще тянет Кацуки, смотря на полу-прикрытые густыми ресницами разного цвета гетерохромные глаза. На дне этих глаз плещется страсть, огонь и желание. От этой жгучей смеси тянет в паху, а пальцы судорожно перебирают складки свитшота. Желание прорывает все дамбы, ноги становятся ватными. — Ты дьявол! — Он рычит, склонив голову в сторону. Нос упирается в пульсирующую венку на шее, она отбивает немыслимый ритм, так и манит к себе. Хочется скорее стиснуть нежную кожу зубами. — Ты ведь это специально!       Гетерохромные глаза искрятся лучиками озорства и издёвки. Он смотрит с прищуром и явно доволен собой. Ухмылка касается его губ. Руки омеги отпускают плечи, спускаются вдоль торса, ласкают кожу, царапая коротко стрижеными ногтями. Рваный выдох срывается с губ. Омега играется с альфой, совсем не беспокоясь о последствиях. Нервы на пределе.       Кацуки толкает Шото в грудь, заставляя зайти вглубь квартиры, сам же он закрывает дверь пинком ноги и, не сводя глаз с омеги, скидывает обувь с ног.       «Доигрался», — слышится полушепот из уст альфы и он, в истинно животной грации, наклоняется телом вперёд, будто перед прыжком, ступает на шаг вперёд. — Попался, — томно тянет Шото, ступая на шаг назад и пожимая плечами, — теперь что ты сделаешь мне за такую подлость, а, Кацуки?       Издевательская ухмылка, расслабленная поза и выражение этого прекрасного лица. Аура, что манит и искушает — Кацуки против собственной воли облизывает губы, будучи в наклоне. Он смотрит на своего омегу снизу вверх, невольно отмечая чертовскую красоту и то, насколько тот соблазнительно выглядит сейчас, намеренно играясь с огнём. — А что, есть особые пожелания? — тянет Кацуки, ступая вперёд, подкрадываясь, готовясь к нападению. — Ты, черт бы побрал тебя, специально выводишь меня из себя, — Кацуки подбирается к Шото совсем близко, выравнивается, возвышаясь над омегой, — Половинчатый.       Шото делает выпад вперёд, совсем немного отшатываясь в сторону из-за непрошедшего похмелья, вгрызается в оголенное плечо и стискивает зубы, максимально сильно не выпуская острые клыки на свободу. Кацуки шипит, но чувство того, что эта игра будет на грани, затмевают разум и он отвечает. Альфа хватается ладонями за ягодицы омеги, усаживает себе на бедра, стискивает сильнее и давит в себе желание впиться зубами в кожу ответом.       От боли в плече, что разливается по телу, спазмом сводит низ живота. Возбуждение накрывает огромной волной, дышать становится сложно. Он рычит взахлёб, давится подступившим к горлу рёвом, делает пару шагов к стене и со всего размаха впечатывает Шото спиной в стену.       Громкий стон, почти крик, наполняет тёмный коридор и отдаёт вибрацией в собственной груди. Шото отстраняется, выпуская кожу из плена челюсти, вздыхает с наслаждением, облизывая каплю чужой крови на своих губах. Словам больше нет места. Кацуки смотрит на него с агрессией, но в этом взгляде есть больше, чем просто злоба и недовольство. Этот взгляд наполнен похотью и предчувствием, он горит и пылает синим, самым сильным огнём этого омеги.       Шото толкается вперёд бедрами, сжимает ногами бёдра альфы и ёрзает в его руках. Он тянется вперёд, губами касается кожи плеча, рядом с укусом, где тонкой струйкой стекает горячая кровь, облизывает. — Прости… — совсем тихо, едва слышно, проговаривает омега. Из груди вырывается скулёж. — Кацуки…       «Давай ты помолчишь», — хотел было сказать Кацуки, но губы Шото были более быстрыми. Они сталкиваются губами. Глупый и неряшливый, больше похожий на целомудренный, поцелуй отвлекает их от лишних разговоров.       Они толкаются языками, сплетаются в похотливом танце, ласкают друг друга, не забывая отдавать внимание рукам и всему оставшемуся телу. Руки оглаживают, касаются осторожно, не смея перешагнуть грань ласки и перейти к страсти. Но сил нет держаться. Грань, возведённая произошедшим стирается в прах, когда руки альфы нащупывают резинку чертовски мешающих шорт. Чужих шорт. Рык вырывается из груди и альфа больше не держит себя в руках.       Он отпускает руки, роняет омегу на пол. Оный не успевает среагировать и падает, усевшись на зад. Шаг назад, рывок и хренова ткань слетает прочь с тела его омеги. Прочь! Рывок, Кацуки падает на колени перед опешившим омегой, тянет оного за лодыжку на себя, рычит, гневно смотря в глаза. Шото лишь сдавленно стонет, когда проезжается оголенной задницей по паркетной поверхности.       Рывок. Бёдра омеги лежат на бёдрах альфы. Кацуки взгромождается над Шото. Во взгляде не прочитать ничего. Альфа толкается бёдрами, имитирует акт соития, смотрит пристально, ожидает реакции, которая следует сразу без задержки. Шото откидывается назад, упирается локтями в пол. — Кацуки-и… — тихий шепот срывается с губ. Мольба, голос дрожит и манит своей хрипотой. — Скажи мне, Половинчатый, — Кацуки сам хрипит. — Ты специально?       Одежда как никогда кстати. Она удерживает разгорячённого альфу от скорых действий. Отсрочивает момент, предохраняет от проникновения в неподготовленного омегу с размаху. Хотя ему, Кацуки, хочется вогнать член полностью, прямо сейчас и на всю длину, без подготовки и удобной на то позиции. — Ну?!       Он рычит, озлобленно стреляя глазами, то и дело облизывает пересыхающие губы. Крышу, будто под шквалом сильного ветра, сшибает с огромной скоростью, уносит прочь и разбивает вдребезги. К чёртовой матери весь этот спектакль. Пусть это будет грязно и пошло. Но Кацуки больше не может сдерживаться. — От твоего ответа зависит то, что я буду с тобой делать сегодня, — он отстраняется, поднимается на руках и щерится, оголяя клыки. — На мне до сих пор трусы Мидории, — Шото смотрит на Кацуки слишком дерзко, закусывая губы, вздёрнув при этом белёсую бровь.       И это начало конца. Бакуго больше не нужны никакие слова. Это прямой призыв к действию, от которого сносит все запреты прочь. Он буквально захлебнувшись возмущением, заводится с пол оборота и, раздирая когтями паркетное покрытие, рычит что есть силы.       Резкий рывок в сторону, Шото валится на бок подгоняемый грубыми движениями альфы. Атмосфера вокруг меняется кардинально, вокруг становится опасно и горячо. Но это так неистово заводит. Спотыкаясь и отползая, чувствуя на затылке горячее, почти огненное дыхание, омега перебирает конечностями, словно убегает. Он лишь хочет подняться, встать на ноги и быть лицом к лицу с самцом, что сейчас разъярён пуще прежнего.       Протяжный стон, а после скулёж. Бакуго валит в пол лицом нахала, прижимая тело к полу, придавливает собственным весом и рычит. Омега чувствует, как альфа вжимается твёрдым стояком между ягодиц и трётся.       Что-то схожее на слова, бормотание сквозь животный рёв, слышится на грани сознания. Затем, словно солнце гаснет, перед глазами непроглядная тьма. Зажмурившись, в ожидании, Шото ожидает действий.       Вес тела пропадает на мгновение, чтобы снова вернуться. Лишь после того как последний, чужой, атрибут одежды слетает прочь с его омеги, Бакуго расправляется с непослушной пряжкой ремня на собственных джинсах.       Он захлёбывается в собственной ярости и похоти, как не умеющий плавать глупец, что решил покорить океан. Возносясь на волнах безумия, катаясь на гребне вожделения, словно сам Посейдон, Кацуки отдаёт всю свою сущность свободе.       Омега перед ним источает прекрасный, возбуждающий сознание и горячащий кровь, аромат. Кацуки, повторяясь в резкости действий, переворачивает оного на спину, удобно усаживается между раскинутых бёдер. Омега манит своей наготой. Мелкие волоски, покрывающие тело, поднимаются дыбом лишь от одного взгляда альфы. Эрекция в самом пике своём. Набухший от притока крови член просит внимания, но Кацуки беспощаден по отношению к наглецу, провокатору. Сегодняшний десерт будет до ужина. И Кацуки намерен насладиться им сполна.       Руками схватившись под колени омеги, он поднимает его ноги вверх. Перехватив одной рукой для удобства, Кацуки переносит вес на другую руку и опускается ниже к пульсирующему кольцу мышц. Розовое отверстие пульсирует, показывая свою готовность и желание вобрать в себя член альфы. Альфы, что сейчас рядом. Что так желает его. От подобного зрелища у любого взбунтуются инстинкты, проснётся животное начало и сам Бакуго не исключение из этих правил. Шото — его добыча. Его и ничья больше.       С подобным хороводом мыслей Бакуго вбирает собственные пальцы в рот, погружая их до второй фаланги, облизывает, обильно смачивая при этом, и вытащив, тут же проводит по сжавшемуся колечку. Плавно и не спеша проводит пальцами по кругу, массирует мышцы и, не дожидаясь приглашения, резко вводит их в податливое омежье нутро.       У Шото сперло дыхание мгновенно. Катсуки не церемонится с ним. Ласки —не про него. Долгая подготовка — излишняя трата времени и сил. И вообще, сейчас не тот момент рассыпаться в почестях и лобызать омегу с ног до головы.       Только Шото привыкает к распирающему ощущению внутри себя, как пальцы покидают его и сменяются чем-то более горячим и большим в размерах. Резко, стремительно и даже больно. Шото не может сдержать крик боли. Он вскрикивает, прогибаясь в спине, царапает короткими ногтями поверхность пола, выгибаясь почти что дугой над полом в руках своего мужа. Но Бакуго и не думает останавливаться. Это слишком приятно — видеть на лице его омеги такой сгусток эмоций. Это слишком будоражит нутро и заставляет ощутить себя зверем, наслаждаться протяжным воем, переходящим в стон, а потом и вовсе в мольбу повторить. И он повторяет. Снова и снова.       Импровизированное наказание набирает обороты. Кацуки желает донести до Шото, чтобы он понимал, что не стоит водиться с другим мужчиной. Мидория ему не друг! Альфа вколачивается в напряженное тело, схватившись ладонью за твердую эрекцию омеги. Он сжимает плоть достаточно сильно, но и не думает водить ею в такт собственным движениям. Потому что это наказание! Вой, скрежет зубов, надломленного голоса стоны. Всё это наполняет полупустой коридор их квартиры. Кацуки упивается наслаждением и ловит губами мелкие выступившие слезы с ресниц своего омеги. Он получает непередаваемое наслаждение.       Бакуго закидывает ноги Шото себе на плечи и, навалившись всем своим телом на омегу, вколачивается с каждым толчком всё глубже. На этот раз, сменив укол проникновения и проезжаясь по простате раз за разом, он дарит наслаждение самому Шото. Всё-таки чувства к нему не позволяют альфе быть чрезмерно жестоким и буквально насиловать. Кацуки хватает его за волосы, тянет на себя, вглядываясь в искаженное гримасой боли лицо и рычит, шипяще, растягивая слова, прямо в самое ухо. — Ты — только мой, Половинчатый. — Толчок заставляет омегу зажмуриться и взвыть, дернувшись в руках горячего альфы. — Уясни это наконец, и прекращай уже вилять перед другими альфами своей задницей!       Он толкается вперёд, входит по самое основание, погружается внутрь настолько, насколько позволяет собственная длина. По коридору, да и по всей их квартире, разносятся хлюпающие шлепки. Тело бьётся о тело, они прикасаются друг к другу. Шото весь течёт настолько, что под ними обоими образуется мелкая лужица, проявление их обоюдной похоти и желания. Страсть и подчинение. Скорый оргазм и полное расщепление на атомы в руках своего любимого альфы. Шото это нравится, Кацуки знает это. Чувствует. В глазах Шото, в моменты, когда он смотрит на альфу, читалось понимание и принятие слов его самца. Удовлетворённый реакцией своего омеги, Бакуго подхватывает за бедра омегу и переворачивается на спину, утягивая оного за собой и заставляя себя оседлать. Вид снизу открывается неописуемо прекрасный, шикарный во всех смыслах. Томные глаза Шото, в которых читается покорность, граничащее на грани желание, решимость удовлетворить своего избранника.       Шото начинает двигаться не спеша и плавно. Медленные, практически нежные движения приносят совершенно другие ощущения, чем-то, что он чувствовал, овладевая омегой сверху. Их близость изначально была чем-то особенным, а сейчас этого не передать словами. Бакуго наслаждается каждым мгновением. Словно голодный ко всему, он вбирает в себя совершенно всё. Тонкие изменения запаха Шото, его тихие, почти сиплые вздохи и стоны. Это прекрасно. Его жерло, наполненное ощущениями боли и дикой страсти, сменяется, превращаясь в спокойное русло реки, переполненной нежностью. Мольба о прощении читается внятно на устах омеги, он стонет раз за разом, насаживаясь на раскалённый орган, погружая его в себя полностью, с похотливым хлюпом.       Заканчивается всё довольно быстро. Шото падает на грудь своего мужа уставший и вымотанный. Его грудь вздымается быстро, он дышит прерывисто и со свистом. Он задыхается, пытаясь отдышаться, и старается хоть что-то произнести. Но Кацуки закрывает ему рот ладонью, шипит, протестуя лишним сейчас словам. — Я не прощу тебя так быстро… — Говорит он, сгребая в охапку ослабшее тело омеги. Вмиг, он усаживается, и тут же поднявшись на ноги, шефствует с Шото на руках в ванну. В ванной комнате он приступает к продолжению. Кацуки буквально роняет Шото на душевую лавочку, пока сам настраивает мини-компьютер для подачи сразу горячей воды, дабы наполнить ванну. В клубах горячего пара, от разливающейся воды по керамической сантехнике они задыхаются друг другом. Бакуго, выместив с лавочки Шото, присаживается сам, тянет омегу за волосы на затылке на себя, сразу же наклоняя к собственному паху. После оргазма стояк и не думал падать, потому Шото не составляло труда тут же приступить к надрачиванию напряженной плоти, попутно вылизывая розоватую головку.       Чертов минет выходит слишком яростным и влажным. Кацуки надавливает на затылок, заставляет вбирать в свой рот больше плоти и стонет от ощущения горячего рта. Член дёргается, в импульсе наполняясь кровью больше, когда Шото, выпустив изо рта член, припадает языком к яичкам и проходится по промежности. Из горла вырывается стон. Кончать сейчас, от ласк рта и юркого языка не хочется, потому Бакуго, дергая омегу в очередной раз за волосы, заставляет оного отпрянуть от плоти и посмотреть в глаза. Они встречаются взглядом всего лишь на секунду, но и этого достаточно, чтобы увидеть как омегу ведёт от желания и накатывающего на него оргазма. Он готов кончить лишь от того, что отсасывал альфе. Губы искривляются в усмешке, и Кацуки не сильно толкает омегу в грудь, дёрнув при этом за плечо, заставляя оного развернуться к себе спиной.       Словно пёс, Кацуки набрасывается сверху на омегу. Он входит разом в податливое тело. Разом и с размаху наполняя собой, растягивая, насаживает на себя. Уцепившись за бортик ванной, Шото громко стонет, выгибается и просит ещё раз войти. — Кацуки.… Ещё!       И альфа слушается. Он выходит медленно, плавно и осторожно, но тут же вколачивается вглубь, настолько быстро и стремительно, что весь воздух выбивает из лёгких. Стон, смешанный с криком, срывает с губ, а руки Шото не выдерживают напора и он наваливается на бортик ванной.       Кажется, потолок сошел с ума и решил уехать, но нет. Это просто настолько сейчас хорошо, что голова кружится в бешеном танце и вестибулярный аппарат не справляется с давлением.       Оргазм. Второй и крышесносный оргазм, посещает обоих по-разному. Шото валится с ног, то и дело, накреняясь в разные стороны. Он ослаблен, измотан, но чертовски доволен. Жаль, что нет сил хотя бы сказать об этом, не упоминая уже про внешний вид.       А что внешний вид? Кацуки всего того, что он видит достаточно. Омега, его омега, сейчас перед ним раком, весь мокрый от пота, с отдышкой, затраханный. Из его ануса, медленно стекая по бедрам, струится его собственная сперма вперемешку с омежьим секретом. На полу, между ног омеги, разводы спермы. Эта картина будоражит снова, заставляя спираль желания снова натягиваться и закрутиться, словно тетива лука, готовая к выстрелу. — Так уж и быть, — с придыханием еле выговаривает альфа. Он поражен тому, что сам настолько вымотан. — На этот раз ты прощен.       Альфа, услужливо подав руку помощи, помогает омеге подняться и омыть тело, а после, усадив оного в горячую ванну, принимает душ сам и ретируется прочь из ванной комнаты. Ему становится душно. Вид обнажённого тела жены снова манит, но Кацуки решает, что этого пока хватит. — Прими ванну, я буду ждать тебя на кухне.       Квартира встречает гнетущей тишиной, что мало-мальски нарушается всплесками воды из ванной. Кацуки придирчиво оглядывает коридор, но не двигается с места ни на дюйм. Сейчас бы пойти и грузно завалиться на кровать, укрыться одеялом и провалиться в сон. Но нет.       Он переводит дыхание, прижимается спиной к прохладной стене и осознаёт, что первое, что стоит сделать — пойти хотя бы одеться. А уборка в коридоре, желание скорее выбросить, желательно в окно, шмотки Деку — могут и немного подождать. Он уже ступает шаг в противоположную сторону к их с Шото комнате, но останавливается, чертыхается. Запах другого альфы сейчас ощущается слишком лишним и омерзительным. Среди их запахов, аромата желания и похоти, жгучие, как для Кацуки, дуб и зелень оседают в горле и не дают дышать. От этого даже в горле першит. Хочется откашлять и попутно выплюнуть часть лёгких, в которых успело осесть это смердящее зловоние чужого феромона.       Повернувшись на пятках, он семенит к вороху вещей на полу. Пинок и вещи разлетаются в разные стороны. Вот и шорты с нижним бельём находятся спутанными с его собственным свитшотом.Гримаса отвращения искривляет его лицо. Животный инстинкт вопит, а человеческое нутро просит угомониться. Он снова на взводе. Он снова зол. Но развернувшийся в груди пожар Кацуки ловко тушит одной простой мыслью.       Омега с ним. Это его омега и с Деку у него ничего нет.       Пусть и сложно, но нутро смолкает, а злоба отступает. Кацуки срывает с себя единственное полотенце, что покорно держалось на бёдрах и скрывало его наготу, набрасывает на чужие вещи и подхватывает весь комок, шаркая босыми ногами на кухню. Пара незатейливых движений, с десяток целлофановых пакетов и вещи засранца Деку, хоть и не полностью, но уже не воняют на всю квартиру. Альфа лишь с долю секунды сомневается, но всё же выбрасывает чужое в мусорный бак. С уборкой покончено, а значит нужно одеться и хотя бы сделать чаю себе и омеге. Он чувствует подступающий ком скорого отходняка. Становится самую малость тошно. Всё-таки он слишком много выпил. Пока Шото принимал ванну, Кацуки на самом деле успел многое. Он оделся и уже вовсю хозяйничал на кухне, готовя легкий ужин на скорую руку. Рисовый омлет и пара тостов, всё что смог он сообразить, но это лучше чем просто чашка горячего чая. Он пару раз даже пытался дозвониться до сына. Но все его попытки были тщетны. Мелкий не собирался говорить с отцом, и уж тем более успокаивать его родительский инстинкт словами, что с ним всё в порядке.       Тяжкий выдох сотрясает пространство рядом и Кацуки по-медвежьи грузно усаживается за стол. Он смотрит перед собой и мысленно костерит себя и то, на чём свет стоит. Он ругает себя за глупость, за то, что не следит за языком и имеет свойство сначала сказать, а потом только подумать. За то, что не догнал сына сразу, за то, что и за Шото пошел не сразу, а дал волю своему характеру, надрался в стельку, после чего, аки ревнивый и несостоятельный муженёк, помчался искать свою принцессу в лапах жуткого зелёного и омерзительного гоблина Деку. Его передёргивает от отвращения и бурной фантазии. Он представил Героя номер один в виде этого мерзкого существа, с длинными ушами, гнилыми зубами и омерзительной улыбочкой от уха до уха, когда Шото заявился к нему на порог. Дрянь.       Чайник оповещает тихим писком об отключении, наконец, вскипев, но Кацуки, видимо, настолько потерялся в своём сознании, что даже не обращает на это никакого внимания. Он зависает и абстрагируется ото всего вокруг и возвращается в себя только лишь тогда, когда в коридоре слышится щелчок открывающейся двери из ванны. — Вещи лежат на комоде у двери. — Для чего он это говорит? Ведь как только открываешь двери из ванны этот комод видно сразу. Но ему почему-то захотелось проявить заботу, что ли? Или хотя бы просто побыть тем, о ком мечтал сам Шото? Быть заботливым, внимательным и понимающим мужем, прекрасным отцом и просто достойным альфой.       Всего лишь пару минут, а может меньше, и из-за дверного проёма виднеется двухцветная взлохмаченная макушка. Шото держится о дверной косяк и смотрит загнанно, немного с испугом. Он по всей видимости всё ещё чувствует за собой горстку вины, но его взгляд не такой как обычно. Когда они встречаются с Кацуки взглядом, у альфы словно мир уходит из-под ног. Столько любви и нежности, столько обожания читается во взгляде, что он невольно чувствует себя снова тем самым глупым и влюбленным подростком. Черт. Приходится отвести взгляд, дабы не показать того, как заалели его щеки, но покрасневшие уши не могут скрыться от пытливого взгляда омеги. Шото тянет губы в улыбке и, наконец, переступает порог кухни.       Они усаживаются друг против друга, под столом скрещивая между собой ноги. Ступни у Шото ледяные, отчего Кацуки злится и, буквально приказав, говорит омеге обогреть себя причудой. Шото на это только загадочно косит взгляд в сторону, но делает так, как говорит ему альфа. На столе поздний ужин, любимая чашка с принтом их семейного фото, а в ней горячий чай. Вокруг них атмосфера словно и не было скандала до этого. Это их особенность. После ругани мириться похабно и грязно. Трахаться так, словно между ними только похоть и желание удовлетворения, ничего больше. Но как говорил сам Шото Кацуки однажды: «После громкого скандала необходимо громко мириться, так ведь?». Когда с трапезой покончено, а в их семье есть негласное правило молчания во время еды, оба принимаются за уборку на кухне. Шото Кацуки не подпускает к раковине, упрямо уверяя в том, что у омеги от похмелья трясутся хуже, чем у больного с диагнозом Паркинсона. Шото на это только посмеивается и говорит, что тот мог и по-другому выразить своё желание помыть посуду. — Вот ещё, — Кацуки шипит, но не предпринимает больше никаких попыток огрызнуться. Ему и без того тягостно быть настолько показушным и правильным. Но чего не сделаешь ради своей семьи, верно?       Альфа сутулится, нависая над раковиной, и медленно водит мыльной губкой по грязной посуде. Он хочет что-то ещё сказать, как-то продолжить разговор. Но Кацуки не знает, стоит ли вообще портить момент, чтобы потом задыхаться от того, что он опять всё испортил.       Когда последняя тарелка вымыта и просушена полотенцем, всё-таки Шото не смог остаться в стороне и не помочь, оба смотрят друг на друга потеряно и печально. У каждого из них свои мысли в голове, Кацуки понимает это. Он наверняка уверен, что Шото есть что сказать, а возможно даже отчитать альфу — это, разумеется, давит неподъёмным грузом на плечи. — Ты ведь знаешь, — облокотившись о кухонный гарнитур, Кацуки смотрит перед собой. Шото раскладывает столовые приборы по местам рядом с ним. Но сейчас так чертовски не хочется смотреть на него. Как-то даже неловко. Не всегда у них бывают вот такие душевные разговоры, — ты мне очень дорог. Я бы и хотел быть мужем получше, но то, какой я есть…       Кацуки переводит взгляд на замершего рядом Шото и забывает, как дышать. Омега стоит полу боком, поджав губы и цепко ухватившись за края столешницы. Его лицо не читаемое и это, самую малость, но напрягает Кацуки. Хочется заткнуться и больше не возвращаться к этой теме. Но упрямо, словно баран, он продолжает говорить то, чего Шото хотелось бы услышать от него. Кацуки думает, что точно хотел бы. Даже если нет — это всё равно необходимо озвучить.  — Я правда стараюсь. — Запрокинув голову к потолку, Кацуки позволяет себе вздохнуть полной грудью. Говорить становится сложнее, а дышать и вовсе невыносимо. — И Тошиюки… Он ведь наш сын. Конечно же, я его люблю. Он — один из самых близких и дорогих мне людей. Он… — Кацуки опускает голову, кривится словно клоун. Его брови взлетают вверх, сам же он выглядит, по меньшей мере, скептично, но продолжает говорить серьёзным тоном, смотря уже Шото в глаза, когда тот переводит взгляд на него. –Боже… Он — плод нашей любви, в конце концов.       Кацуки хочется отвернуться, скрыть стыд и просто не показывать себя, ведь говорить что-то такое…. Это совершенно не в его стиле. Говорить о любви, произносить что-то романтичное настолько, что сводит скулы? Нет. Боже, Кацуки, нет! Тебя подменили. Но Шото не даёт ему отвернуться. Он делает шаг к альфе, берёт его лицо в свои руки, заглядывает в глаза и это выглядит так нежно, что у Кацуки щемит в сердце. Омега улыбается, после обнимает за шею. — Кацуки… — Я вспылил тогда. — Он обнимает омегу в ответ, осторожно пристраивая руки на талии. — Я устал… Столько всего происходит вокруг нас, что я… — Я понимаю, Кацуки. — Шото жмётся теснее к сильному телу своего избранника, вдыхает полной грудью аромат шафрана и корицы, наслаждается им полностью и отдаёт себя ему. Раз за разом. Снова и снова. — Тебе стоит поговорить с Юки по душам. Вам обоим станет легче. Ты даже не представляешь, как сильно он на тебя похож. Он будто бы ты, ещё тот, с академии. Пылкий и опасный, взрывной и такой непоседливый. — Возможно, ты и прав, — тяжесть в груди отпускает его. Кацуки сжимает Шото в своих руках, чуть склонив голову, дабы коснуться плеча. Когда они успели поменяться местами, что теперь Кацуки был выше? Он даже не придавал этому значения, потому что, как бы там не вопила его гордость, они всегда были равными друг другу. — И он, и я. Мы оба те еще упертые козлы. — Ты даже не представляешь, какого мне с вами двумя, - Шото тычет указательным пальцем альфе меж рёбер и хмыкнув тихому шипению, продолжает, — Но вы — мое сокровище. Моя семья. — Семья… — Словно заколдованный, Кацуки повторяет за Шото. — Люблю… Альфа бормочет под нос последнее слово, словно сгорая от стыда, ему становится неловко, будто он говорит какую-то чушь и несусветицу. — А я тебя.       Они, стоя у раковины, на кухне близ полуночи, дарят друг другу самые нежные слова, самые чувственные поцелуи, кои не несут в себе ничего кроме заботы и ласки. Они оба, наслаждаясь близостью, не хотят ничего менять. Они любят друг друга, и им нравится быть вместе, как бы не было сложно, как бы порой не приходилось туго в понимании мотивов друг друга. Они — Семья. Шото и Тошиюки — они Семья Кацуки. Его семья. — Чтобы больше не ходил к Деку. — Отстранившись, Кацуки горделиво поднимает голову и смотрит на Шото с разницы их роста. — Ты доиграешься, и я вас обоих покалечу.       Бакуго Кацуки. Самец, чья гордость задета, сейчас старается выглядеть напыщенно и агрессивно. Он хмурит брови, возвращая лицу привычную для него серьёзность. Он правда не хочет, чтобы Его омега бывал у этого задрота Деку, что портил ему всю жизнь. Каких нервов Кацуки стоило принятие факта, что Деку — номер один и следующий Символ Мира. — Хах, — тихий смешок срывается с губ, а в уголках глаз омеги появляются маленькие, еле заметные морщинки. — Не будешь преувеличивать наши ссоры и, я думаю, мы сможем избежать этих посещений моего личного психолога.       Этот вечер выдался насыщенным и достаточно продуктивным. В целом весь их день был на пике активности и граничил с безумием каждую секунду. Но они справились. Осталось лишь поговорить с сыном и расставить все точки над i. Переполняющие обоих чувства: забота друг о друге, тревога за сына — всё это неотъемлемая часть их семейной жизни, их повседневного быта. Каждый день в их жизни, сколько бы они не были вместе, был своего рода испытанием, с которым они просто обязаны были справиться. И Кацуки надеется, что они справлялись. Он, по крайней мере, старался для этого, также как и Шото, но чуточку по-своему. Как долго могла продлиться эта история? Насколько хватит терпения омеги? Как будет развиваться их жизнь дальше? На все эти вопросы Кацуки не знает ответа, но он очень будет надеяться, что всё в дальнейшем будет хорошо. Они приложат для этого максимум. — Пора идти отдыхать, — потягиваясь в сторону окна, проговаривает Кацуки с толикой нежности. Во взгляде читается беспокойство, когда он смотрел на Шото. Но озвучивать этого он не стал. Омега сидел на стуле с чашкой уже остывшего чая, поджав под себя ноги, и смотрел в окно отсутствующим взглядом. — Мальчишка не маленький, скоро должен будет вернуться. Он не настолько глуп и беззащитен, живя в семье двух топовых ПРО, чтобы не вернуться домой.       За собственной грубостью, Кацуки сам улавливает уверенность в собственном сыне. А ведь оно и правильно, верить в своего ребёнка и знать, что он не станет огорчать мать-омегу. — Я всё же предпочту дождаться его, — Шото смотрит на Кацуки и пытается выглядеть хотя бы не сильно уставшим, но альфе видно и без помощи супер-причуды-сканирования, что омега еле держится на ногах и вот-вот уснёт сидя за обеденным столом. — Как знаешь, но я думаю, было бы разумнее дождаться его прихода в кровати. Выглядишь помято. — Благодаря кому, интересно?       Кацуки решает не отвечать на риторический вопрос. Он шагает к омеге, целует его в макушку, осторожно стискивая плечи в подобии объятий, и уходит в комнату, ничего не сказав напоследок. А Шото остаётся сидеть в ожидании ребёнка, почти что засыпая на стуле.       В комнате сущий ад, беспорядок, вакханалия и просто свалка. Всё-таки хорошо, что Шото отказался идти в постель, отдав предпочтение прекрасному стулу на кухне. Кацуки, почти мечась из стороны в сторону, собирает разбросанные в пьяной истерии вещи. Невольно вспомнилось, как он стоял на грани срыва, пока не решил дать выход эмоциям, что угомонились, стоило ему разбросать по комнате вещи омеги. Зачем? Да затем, чтобы окунуться в родной запах и не сойти с ума. Всё-таки он чрезмерно сильно боится (не признается он себе в этом), что может потерять омегу. Он слишком любит, чтобы быть спокойным. Он слишком ненавидит всё вокруг, чтобы отпустить его. И, Господи, насколько же он глуп, раз позволяет ссорам раз за разом разводить их по разные стороны баррикад. И как он рад, что Шото такой понимающий.       Внимание привлекает шорох в коридоре. Кацуки не спешит выглянуть из комнаты. До обоняния доносится тонкий аромат принадлежности сына и внутри что-то словно развязывается, и он чувствует облегчение. Хочется выдохнуть. Тошиюки вернулся домой. От этого на душе, будто бабочки распустили свои крылья. Альфа решается выйти из комнаты, чтобы хотя бы увидеть собственного сына.       В коридоре темно, а вот дверной проём на кухню мерцает теплым оттенком настольной лампы. Кацуки буквально крадётся, осторожно и не спеша, шагая к своей цели. Он кладёт руку на стену у входа и прислушивается к тихому разговору в комнате. Много не понять, но всхлип, а затем другой, дают ясную картину, что Шото помирился с сыном и у них всё хорошо. А он может поговорить с сыном и завтра. Нежная улыбка просится на уста, и Кацуки не в силах её удержать.

***

      Когда Кацуки ушёл, легче на душе не стало. От того, что альфа не стал дожидаться с ним сына, ударило по больному и Шото сейчас не шибко счастлив. Но он знает, что Кацуки не всё равно. Шото знает, что и так много хочет от Кацуки. Ему приходится заставить себя не думать о плохом, а просто ждать ребёнка.       Телефон противно жужжит в складке кармана его халата. Омега тянется за смартфоном и выуживает его на стол. Экран мобильного светится уведомлением нового сообщения. [Входящее сообщение]: «Привет, Шото. Надеюсь, вы помирились с Каччаном и что у вас всё хорошо. Прости меня, что я не такой, чтобы ты мог полюбить меня. Не ссорьтесь, ребят, хотя бы неделю. Я хочу отдохнуть…»       Желания ответить что-либо — нет. Да и нужно ли это? Шото смотрит на сообщение, а в голове словно после взрыва — пусто. Он понимает, что чертовски надоел номеру один, лучшему другу, со всей своей семейной неурядицей, что Изуку и правда устал, быть посредником между ним и Кацуки. Но что он может сделать с собой, он ведь не виноват в том, что не может, не мог, ответить Мидории взаимностью. Для него он всегда был просто лучшим другом. Что этот альфа был близким ему духовно, что не мог его даже и рассматривать как пару, потому что…       Щелчок замка, поворот ключа и последующий шорох в коридоре, сбивают с мысли. Шото напрягается всем телом и ждёт. Он чувствует, что это его ребёнок и не может не радоваться его возвращению. Тошиюки осторожно крадётся на кухню и с опаской заглядывает в комнату. — Ма? — Вернулся, Юки…       Сообщение остаётся не отвеченным. Кацуки, стоящий в пороге, остаётся незамеченным. А мать-омега и сын дарят друг другу тёплые объятия, и роняют крохотные слёзы счастья на свои щёки лишь потому, что эмоции находят пробоину в их защите и вырываются наружу.       Этот день закончился и все, наконец, под крышей своего собственного дома. Но каждый имеет своё место. И каждому этот день преподнёс свой подарок: либо чувство разочарования, либо разбитая в дребезги надежда на взаимность, либо новые чувства, что опоясывают и дарят крылья, или же спокойствие и умиротворение за своих родных и близких. Неважно.       Каждому своё.       Правильно?