Споры о Шекспире

      Опять опоздала! На литературу! На семинар! Теперь Левин точно будет до конца жизни издеваться надо мной. Стучу в дверь 308 аудитории.        – Здравствуйте. Извините, можно? –Делаю невинное лицо.        – О, Филатова! Я от тебя другого и не ждал. Проходи уже, – с порога издевается учитель. А я стремительно влетаю в класс и падаю на свою парту, мысленно расчленяя литератора.        – «Олесю», «Суламифь» и «Гранатовый браслет» вы, зайцы мои, я надеюсь, прочитали? – Спрашивает учитель, серьёзно оглядывая учеников.       – Прочитали, – отвечает за всех Литвинцев.       – Тогда приступим к обсуждению. Кто хочет начать? Литвинцев?       – А чё Литвинцев сразу? Пусть вон Филатова начнёт. Она же у нас отличница, – отнекивается парень. Ну, Литвинцев. Ты у меня получишь.       – Резонно. Филатова, поведай нам, какие черты реализма Серебряного века ты увидела в повести «Суламифь»? Литвинцев, дополняешь, – литератор присаживается на край стола, отпивает что-то из кружки-термоса и пристально смотрит на меня. Да начнётся бой.       – ... любовь несчастная, обреченная на погибель, но та самая, единственная в своем роде, воскрешающая и преображающая душу, – заканчиваю я свой ответ.       – Неплохо, Филатова. Неплохо. Но ты назвала главную идею повести. А где черты реализма? Где? – Литератор встаёт и, положив руки за спину, с задумчивым видом подходит к нашей с Катей парте.       – Эм. Ну, – из моей головы вылетают абсолютно все мысли. Глубоко втягиваю воздух в лёгкие. Пытаюсь сосредоточиться. И вот он. Ответ приходит. – Одной из главных черт реализма является то, что Куприн в «Суламифь» показал нам не только любовь, но и то, что человек не властен над своей судьбой. Это отражает весь кризис мировоззрения рубежа веком. Хаос, войны, революции. Человек в это время ощущает...       – Хорошо, Филатова. Достаточно, – перебивает меня Алексей Викторович. Что у него за манера всегда перебивать меня? – Поставлю тебе четвёрку, потому что ты откровенно затупила. Литвинцев продолжает, – под печальный вздох Литвинцева и перешёптывания девочек, литератор проходит к учительскому столу, садится, закидывая ноги на стол.       Я чувствую себя как взрывной механизм, на таймере которого осталось несколько секунд. Как же он меня бесит. Что это вообще такое? Я же правильно ответила. Тормознула немного в начале. Ну с кем не бывает?       Мой телефон вибрирует. Опять сообщение от литератора. Гений просто. Не мог на перерыве сказать? Надо же драматизма навести... Да ещё и во время пары.       – Может прочитаешь? – Шепчет Кейт в ожидании.       – Это вряд ли, – отвечаю я, демонстративно убирая телефон в рюкзак, а Кейт недовольно цокает. Литератор изредка поглядывает на меня, хитро щуря глаза. Спустя час звенит спасительный звонок.       – Филатова, задержись, – подходя к нашей парте, говорит литератор, когда мы с Кейт радостно собираем свои книги и распечатки. Ну что ещё ему нужно? Вот пристал.       – Шкипер, удачи, – шепчет мне Кейт и выходит из аудитории.       – Что хотели? – Спрашиваю я, когда мы остаёмся одни в аудитории. Опять мы наедине. Опять некомфортно. Сердцебиение учащается. Дыхание становится прерывистым.       – Тебя хотел, – смеется литератор. Моё лицо снова заливается пунцовой краской. От неожиданности раскрываю рот, но ничего не говорю. Вот болван.       – А я знала, что вы маньяк, ˗ наконец выдавливаю я из себя слова. – Кстати, что это вчера было? Признавайтесь, вы следите за мной? Вы – маньяк-педофил?       – Филатова, – Левин покатывается со смеху. – Я подозревал, что ты неадекватная, но чтоб настолько... А если серьёзно, я видел, как вы с Трофимовой кофе в парке покупали. Мы с Кристиной и ещё парой ребят там были. Неужели не заметила нас?       – Нет. Ой, – смущенно говорю я, опуская глаза в пол.       – У тебя сколько пар сегодня?– переводит литератор тему.       – Следующая последняя.       – Тогда встретимся у выхода после пары.       – Это ещё зачем? – Напряженно спрашиваю я, рискнув поднять глаза на литератора.       – В лес тебя повезу. Зачем же ещё маньяку-педофилу школьница. А нет, пардон, лицеистка. Как тут у вас говорят? Лицеист не школьник? – Литератор одаривает меня очередной ехидной улыбкой. – Да шучу я, расслабься. Просто хочу с тобой пообщаться в неформальной обстановке.       Я озадачено смотрю на литератора. От его слов напрягаюсь ещё больше. Сердце бешено стучит. Покрываюсь багряной краской. Немой вопрос застывает на моих губах. Оглушающее молчание висит в воздухе.       – Филатова, чего напряглась. Это не свидание, не переживай. Просто хочу растопить лёд между нами. Нам ведь влюблённых играть, ˗ наконец нарушает тишину Алексей Викторович. Фуф. Напряжение сменилось чувством облегчения. Но с привкусом расстройства. То есть он даже не рассматривает меня как девушку, а лишь как партнёра по сцене. Стоп. Настя, тебе ли не всё равно?       – Ну ладно. Давайте уж, ˗ одобрительно пожимаю плечами.       Всю следующую пару я сидела в волнительном ожидании «не свидания» с Алексеем Викторовичем. А больная фантазия Кейт совсем уехала. Она замучила меня своими шутками и дичайшими теориями о литераторе и его «чувствах» ко мне. Ближе к концу пары мне пришло сообщение от Левина.       ххх: Парк или кафе?       Кейт ликовала. А я мне было крайне неловко. Подумав, я ответила.       ууу: шкаФФ. Хочу на своё кресло-мешок. Можно?       ххх: Можно, Филатова.

***

      – Я вот понять не могу, Алексей Викторович, почему шкафф? – Спрашиваю я, пока литератор открывает аудиторию ключом.       – А я всё думал, когда же ты спросишь, – мужчина открывает дверь, пропуская меня вперёд. – Шкаф потому что здесь хранятся все вещи студсовета: награды, книги, плакаты, костюмы и прочий реквизит и инвентарь. К тому же, мы проводили здесь собрания и просто приходили на перерывах пообедать или поваляться на диване. Сейчас, кстати, всё также. Такое вот место для элиты факультета. А две буквы «Ф» на конце – означают ФилФак. Это название, кстати, я придумал, – гордо отвечает литератор.       – Хм, здорово. Жаль у нас в лицее нет шкаффа. Я бы только ради такой вот комнатки ходила в совет активистов, – я, скинув кожанку и рюкзак, растягиваюсь в кресле-мешке. А литератор одаривает меня тёплой, до мурашек непривычной, улыбкой. – Алексей Викторович, я обожаю это кресло. Откуда оно здесь?       – Я из дома принёс, когда в студсовете был. Оно тут прижилось. Так что не стал потом забирать. Да и к тому же, квартира новая. Не хотел старый хлам туда переть. Голодная? Чай, кофе будешь? – Говорит литератор, наливая в чайник воду из пластиковой бутылки.       – Чай. Зелёный. Без сахара, – отвечаю я, осмысливая слова учителя. Человек принёс своё кресло в универ. В моей голове эта мысль не укладывается. Это как нужно любить свой факультет и студсовет? Я бы и не подумала, что Левин – раздолбай, с высоким самомнением, на самом деле такой.       – Кстати, студсовет в следующую пятницу проводит посвящение первокурсников в студенты, – Алексей Викторович протягивает мне кружку горячего чая и коробку с непонятно откуда взявшимися пончиками. – Днём тимбилдинг и обсыпания мукой на факультете. А вечером будет движ в ночном клубе. Вечеринка закрытая: кроме наших студентов никого не будет. Меня и ещё пару ребят-магистрантов как активистов со стажем тоже пригласили. И я подумал, может, ты хочешь пойти со мной?