Мертвец

Июнь, 1993 год.

Тринадцатилетняя девочка лежала на узкой кровати, сжавшись в дрожжащий комочек. К комнате было холодно, но при этом душно. Холод был будто… Могильный. Необъяснимая паника стала единственной эмоцией, которую она сейчас испытывала. Из глаз текли слёзы, и было ощущение страха перед чем-то непобедим, большим, неизбежным для неё, всемогущим и… страшным. Очень.

Кто-то наблюдал за ней.

Если бы не чувство страха, душившее Марину, она бы наверное начала плакать, всхлипывая на всю комнату, ведь чувство непередаваемой тоски и печали уже давно стали нормой для ребёнка, но эмоции выплеснуть никогда не получалось. Сорокина не выдержала и вскочила с кровати, и побежав в ванную комнату на носочках, что-бы не разбудить мать. Она начала тизо плакать. Тихо получалось только потому, что она буквально затыкала себе рот рукой. Забежав в ванную, она открыла ледяную воду, что сразу же полилась из заржавевшего крана. Она подставила голову под холодную струю и начала тяжело дышать. -Марина… — зашептал голос в её голове. Отец умер семь лет назад. Девочка и её мать были их тех, кого эваукуровали, причём одними из первых, и теперь Сорокина жила на окраине Санкт-Петербурга в двухкомнатной квартире со своей матерью. Марина запустила руки в коротко стриженные волосы и начала в который раз ругать себя за то, что боиться одного и того же целую половину своей жизни, которая началась после внезапного переезда из Припяти. Припять… Город её ночных кошаров. Ей часто снится отец, а ещё много работников ЧАЭС и людей, умерших там. Ей сложно так жить. Постоянное давление заставляет не спать по ночам, а думать. Думать обо всём. А ещё постоянно было страшно, когда ночью, одна в комнате она испытывала это чувство в полной темноте. Страшное, непобедимое, непостижимое человеческим умам… То, чего боялись люди ещё жо начала любого считаемого времени, до основания любых цивилизаций… Но при этом чего-то… Нового?.. Недавно появившегося и чуждого для этого мира. Эти две мысли противоречили друг-другу, но Сорокиной было плевать, она знала, что и та, и та верная. Да кто она такая, что-бы спорить с этой частицой необъяснимого, которая сама за себя говорит? Наверное, её отец стал этой частицей, частицей того, что пугает своим появлением до дрожи в коленях. А иногда голос Виталия наяву слышится ей, как-бы подзывая к себе. Не всегда конечно, но раз в неделю точно. -Папочка?.. — сквозь слёзы проговорила она. Страх сковал её конечности. Повеяло холодом. Она впервые открыла рот, когда услышала шёпот отца. «Спи. Потом делай то, что считаешь нужным.» Поначалу Марина вообще стояла в ванной и не могла пошевелиться, а затем беззвучно побежала прямиком под одеяло и её перестало трясти только через час. В ту ночь Сорокина так и не смогла уснуть, по понятным причинам. Что ей приснится? Что она должна будет делать? Лишь под утро девочка забылась в трёхчасовом сне, когда в вохдухе перестало веять чем-то чуждым для этого мира.

***

Октябрь, 1997 год.

Марина в очередной раз стояла на балконе в чашкой чёрного кофе, украдкой выкуривая сигарету, стараясь не попасться маме. Она высунулась в окно третьего этажа и в голове не с того не с сего вертелось одно лишь слово. Мерзко. Всё это было мерзко. Запах сигарет, предстоящий завтрак, вчерашняя пьянка, залезание на балкон второго этажа по решёткам на окнах первого… Она с некоторой головной болью вспоминала ту ночь. Нет, не прошлую. После этого ей совершенно не мерещелся отец, разве что в кошмарных снах. Она спроэктировала чертёжь. При помощи своих друзей, она кое-как смогла собрать это. Вчера они кое-как раздобыли последнюю деталь. Было безумно интересно, что это за штука и как она работает, но плохое предчувствие не покидало её. Она потушила сигарету о бортик балкона — так же делала её мама — и пошла в свою комнату. Там она взяла созданное ею устройство в руки и потянула рычаг.

***

Закончилось это действо наистраннейшем образом. Сначало произошла непонятная вспышка, а потом обстановка комнаты максимально изменилась. -Гражданочка… — удивлённо залепетал, словно ребёнок, мужчина преклонного возраста со странными усами, — вы как… Марина с истеричными нотками во взгляде осмотрелась. Мужчина всё что-то говорил, но она не, что бы не слушала — слышно ей не было. Она увидела женщину того же возраста, шокированно держащуюся за сердце. Её, не менее шокированное подсозание Марины проигнорировало. Глаза сами зацепились о каледарь, большими буквами гласивший «1968». Значение этих цифр Сорокина не понимала ещё с минуту, но не могла отвести от них взгляд. Воспалённый такой странной сменой обстановки мозг всё никак не мог сложить две единицы, дабы понять что не так Осознание пришло, резко ударив её коротко стриженную голову. -Я создала ебучую машину времени… — губы девушки будто мешали друг другу, казались тяжёлыми, поэтому даже шёпот получился не совсем шёпотом, а скорее набором странноватых звуков. Потом накатила паника, осведомив Марину что надо бы уходить. Она прижала к себе поближе странный прибор, только что выкинувший её на двадцать девять лет назад. Она не считала, но почему-то сейчас была уверена, что именно на двадцать девять. Она знала наизусть все углы квартиры, несмотря на то, что сейчас была абсолютно другая обстановка и большая часть мебели была старой. Сорокина и не заметила, как оказалась на балконе. В порыве паники спрыгнув с балкона на газон, она выкинула прибор на дорогу, и тот — это было очевидно сразу — сломался, грубо говоря.

***

-Пиздееец, — в очередной раз проговорила Марина, сидя на асфальтированной дорожке, уже достаточно далеко от дома, — Пиздец. Более подходящих слов найти не получалось. Рядом лежал прибор. Марина хоть и знала, как его можно починить, но хорошо осознавала — не получится. Да и сможет ли он переместить её обратно? В который раз она убеждается, что паника это плохо. Она знала только то, что он создаёт некие электромагнитные волны, но не более. Для неё они всё ещё оставались загадкой. -Девушка, вам помощь не нужна?.. — Приятный молодой человек, с красным пионерским галстуком склонился над ней, — Я проходил тут несколько часов назад, вы всё ещё здесь. Высокий, в форме, с ярко голубыми глазами и ебаным красным гастуком. Пионер… У Марины всё это асоциировалось с чем-то детским и максимально наивным, а у кого-то такие жизненные заповеди. Когда союз распался, ей пришлось взрослеть. Становиться грубой, расчётливой… Ведь даже если ты никуда не влезаешь, ты всё равно в любой момент можешь быть обманут. Её много раз могли ограбить, изнасиловать или даже убить. Ей приходилось учиться драться. И это пригождалось, о чём свидетельствовали немногочисленные шрамы на лице. Ей приходилось защищать себя и тех, кто тебе дорог и при этом не может постоять за себя, а таковых было много. Встречалась Марина приемущественно с девушками. Для её возраста у неё было уже довольно много «отношений», но самые серьёзные у неё были с одноклассницей. Расстались они без драммы — по обоюдному желанию, сохраняя дружеские отношения. В общем, Сорокина жила в недоверии. Рассматривая красный галстук, она хотела расплакаттся и безостановочно просить о прощении. Она вся такая неправильная, озлобленная, а перед ней добрый человек, который искренне хочет помочь. По нему сразу было видно, что он, быть может, немного глуп, но зла желать не может ну никак. -Всё в порядке? Руки болезненно сжимали короткие волосы, а зубы в кровь кусали розовые губы. Очевидно, Марина не в порядке. Признаться честно, и никогда не была. -Прости. -Что?.. Она сказала первое, что пришло на ум. Прости. Прости. Прости меня!.. -Сигареткой не угостишь, спрашиваю?.. Она и не знала, что на неё нашло. Какое-то там раскаяние, тьфу-ты. -Я не курю, да и тебе не сов… -Ладно. Мне нужна помощь. Я, можно сказать, теперь бездомная. -А что это за устройство?.. -Машина времени, — усмехнулась она, слегка саркастично вываливая всю правду.

***

В общем, так и началась весёлая жизнь Марины Сорокиной. Клуб юнных механиков Лениграда, сбор которого происходил в гараже того самого юноши — звали его Коля — был рад принять её. Теперь в нём было целых четыре человека. Ребятам она соврала что-то нечленораздельное, а они больше спрашивать не стали. Схемы машины она возообновила по памяти — благо, она знала их почти наизусть, — а уцелевшие части расставила на одном из многочисленных стеллажей. Марине разрешили жить в этом самом гараже. Она организовала себе гамак, нависающий прямо над самодельной конструкцией, называемой ею шкафом. Сорокину всё устраивало. Никто не говорил как жить, не запрещал гулять по ночам, пить, курить… Красота. Свобода. Но как ни крути, она скучала по матери. Она, наверное, с ума сходит эти полгода… Но друзья тогда были не самые настоящие, а эти советские парни были какими-то искренними. Иногда ей вообще кажется, что это странный сон. Кома, например. Она ещё не смогла поверить в то, что произошло. Наверное, она вот-вот проснётся, рядом будет плакать мама, ей расскажут что она под веществами — а вещества она даже не пробовала — спрыгнула с балкона и впала в кому на полгода. Так и закончится сон длиною, уже наверное в целую жизнь. -Марин, привет, — Дима зашёл в открытый гараж — закрываться тогда ещё было не принято, — как успехи? -Никаких, — отрезала она, — Огоньком не угостишь? -Лучше-бы училась, да курить бросала! Оно тебя убьёт! — Негодовал Дима. -Мг, — нечленораздельно, но с явным безразличием промычала она. Сигареты в то время были отменными, тут ничего не скажешь, — Имей совесть, то, что я живу в твоём гараже, ещё не означает, что я должна постоянно горбиться над черчежами и читать умные книжки! Я ещё и работаю, если что — жрать охото! Имею право на отдых. В то время знание в этих областях всё-же уступало концу девяностых. Марина записывала всё, что знала оттуда — а там было не так уж и мало, как можно подумать — в тетрадку, лежащую рядом с книгами. Коля, Андрей и Дима сильно удивлялись этому и открывали рты. Сорокина же просила сохранять это в секрете, а то мало ли. Она очень бы хотела -Прямо ничего нового?.. — разочарованно спросил он. Марина, безусловно, была бы она электриком со стажем, расписала бы ещё десять таких тетрадок, но всё же еле заполнив одну, буквально выдавив туда все своми знания, она тщетно осознала, что минутка славы, растянувшаяся на полгода, закончена. -Я что пришёл-то, те книги надо обратно сдать. -Да без «Б», — зевнула она. Дима, низкий и немного пухлый, впитывал информацию как губка и никогда не упускал возможность разнообразить свою жизнь и расширить горизонты знаний. Марина спрыгнула с гамака, протягивая другу стопку книг, прочитанных уже пару месяцев назад. Тот пожелал хорошего дня и пообещал забежать после школы вместе с остальными — они все её только заканчивали и готовились поступать в университеты, как должна была Марина. Они ведь сейчас разъедутся, и оставят её одну… В чужом времени! Она должна была встретить новое тысячалетие, должна была купить много дорогущей электроники и прожигать свою молодомть двадцать первом веке… Не то, что-бы она не пыталась вернуться — она почти собрала прибор, не хватало некоторых деталей. Она билась в безысходности. Даже если она его восстановит, как она вернётся обратно?! Безысхожность душила. Она задыхалась в желании кричать и проклинать ебаный шестьдесят восемьмой год. Она всё ещё была маленькой девочкой, которая бьётся в истерике и ужасе, слыша голос призрака отца. Она безумно хотела, что-бы ей снова привиделся сон, где папа объяснит, что делать и как вернуться. и ей приснилось.

***

-Марина, — до боли знакомый шёпот, пусть и безэмоциальный, в чём-то даже строгий, вызвал кричащее чувство настольгии. От отцовского шёпота появилось ощущение семейного тепла и заботы, которое будто забрала обратно, ещё в глубокое детство, в восемьдесят пятый, когда всё было так хорошо… -Пап, — из глаз моментально хлынули слёзы, — боже, пап… -Почему ты ещё не в Припяти? — строго, насколько это было возможно при шёпоте, спросил Виталий. Марина вздрогнула. Она не знала что и сказать на это. Не то, что бы её не посещали мысли о поездке в родной город, пока он ещё существовал. -Завтра, — приказным тоном сказал отец.

***

-Куда-куда?.. — Андрей нахмурился. -В Припять, — было максимально непривычно говорить о Припяти как о живом городе. -Зачем? Что там делать? — Отчаянно не понимал Дима. -Слушайте, — она устало потёрла виски, — Это… Важно. Вы же всё равно сейчас заняты. Я оставлю вам прибор и чертежи. Мне он уже все равно не зачем. -Мы даже не знаем зачем он! -Я вам рассказывала, — вздохнула она. -Перестань придуряться! Или тебе в дурку пора?! Они все до сих пор думали, что она какая-то гениальная сбежавшая детдомовка, а про прибор… Ладно. Но когда-нибудь они поверят. Соберут его до конца. Приедут в Припять, о катастрофе в которой Марина уже заикалась, после восемьдесят шестого и поймут. Поверят. Присвоют себе звание учённых. Погибнут.

***

Марина ушла. Были ссоры, крики и потери друзей. Теперь есть только её свобода, знания, и украденная куртка. А ещё у неё был чертёж прибора, парням она оставила только его копию. На самом деле, она не многое потеряла. Только койку в гараже. В Припяти она надеялась хотя-бы как-нибудь помочь себе. Искать отца казалось самой бессмысленной идеей на свете. Она была уверена лишь в одном. Когда её выкинуло, отец был рядом. Иначе бы это не сработало. В этом Сорокина не сомневалась. -Марина, — шёпот не казался страшным, хоть он и возникал в самые разноообразные моменты. Единственное, она начинала беситься от упоминания собственного имени, — Подожди восемьдесят шестой год. Просто подожди. Восемьдесят шестой?! Ну, это уже слишком. Восемнадцать лет?! -А что я, собственно, буду делать? — даже стараясь сохранять спокойствие, она звучала очень агрессивно. Ответа не прозвучало.

***

На дворе был семьдесят восьмой год. Она иногда наблюдала за своими матерью и отцом, которым было около двадцати лет на тот момент. За эти восемь лет Марина время не теряла — смогла нажить квартиру и найти работу. Работала она… На ней самой. На ЧАЭС. Правда, не занимая высокой должности, всего-лишь была помошником инженера Антонова. Казалось, она обречена проебать свою жизнь в прошлом. Марине, на самом деле, всегда нравилась Америка в семидесятых и восьмидесятых, но что толку, если в СССР она вряд-ли сможет добиться разрешения покинуть страну? Но вот снизошло на неё спасенье. В лице двадцатилетней американки из детского дома, которая прилетела по обмену. Родом она была из Ласби. Студентка мечтала работать на АЭС главным инженером и у неё были все шансы. Звали её Клэр Мэттисон. Клэр была в первую очередь слишком сексуальна для этого мира. Такая же короткая стрижка, как у неё, казалось, идеально ей подходит, будто все парекмахеры и стилисты мира собрались, что-бы заново изобрести эту причёску. Она была черезвычайно умна — ей легко давался русский язык, и у неё был огромный потенциал в ядерной физике и инженерии — она с жаждой впитывала все знания, что ей не могли дать в детском доме. С Советскими женщинами она была аккуратна. Старалась их не касаться, не вести разговоров по душам и в принципе не контактировать с ними — получалось у неё хорошо — помимо них с Мариной, женщин на станции не было. Но Сорокина выражала желание и проявляла инициативу, чувствуя в Клэр симпатию к себе. Тогда-то Мэттисон и показала себя — спортивное тело, кошачья манера в сексе и похоть — таким как ей хотелось отдаваться, а она хотела, что бы ей отдавались такие, как Марина, пусть и в кабинете на атомной станции, стены которой, наверное, вообще не видали такого. Со временем, проявился и её нежный и заботливый характер. Марина находила спасенье лишь в её покрытых спортивными мазолями, но таких нежных и родных руках. Но Союз, наверное, всё же был слишком правильным для них. Нет, не так: лишком традиционным. И через некоторое время они смогли уехать в Ласби аж на пять лет.

***

Вот и наступил восемьдесят шестой год, уже больше, чем три месяца как наступил. А три года назад они вернулись в Россию. За пять лет они будто прожили целую жизнь. Но Марина не понимала, что должно произойти. Она знала о скором взрыве на станции и предовращать его не собиралась даже в мыслях. На станции она уже не работала, как и Мэттисон. Они переехали в Москву, дабы не терять нажитую квартиру из-за Аварии. Но сейчас, пятнадцатого апреля, она решила посетить Припять, сама не зная зачем, а двадцать пятого числа уехать обратно. А всё двадцать шестое апреля проспать в автобусе. Ровно на втором месяце беременности была студентка Матвеева, занимающаяся подпольной проституцией. Марину бы не сильно волновала эта информация, если бы она ровно два месяца назад не была с её отцом. Он тогда был в командировке вместе с Антоновым и решил немного развлечься, пока жёны не видят. Она не винила отца — знала, что можно очень сильно любить женщину, но на других поглядывать. Но своей она была верна. И Клэр сейчас сидела рядом. Вот уже десять лет она рядом. Её нежные руки — единственное, что спасает её в незнакомом времени. И она поедет с ней. Долгий, томный поцелуй с Мэттисон отдавался пр всему её телу сладкой дрожью. Для неё она была не самой милой по характеру, но в душе самой доброй, нежной и нужной женщиной в мире. А свою сексуальность она никогда не скрывала. Небольшой автобус сильно трясло, много трясло, но в целом было неплохо — два раза в день были оставки на два-три часа в каких-то гостинницах, где можно было купить поесть, немного поспать и просто отдохнуть. А спустя несколько дней Марина с Клэр смогли размять конечности уже в родной Припяти. Прогуливаясь по улице своего родного города, Марина, украдкой держащая за руку Клэр, увидела шесть человек. Одеты они были в такую одежду, которая только-только начала появляться в конце девяностых. Свои?.. Точно свои. И у них был прибор, который она оставила своим Советским друзьям на починку.

***

Знала бы Сорокина, что всё так обернётся. Знала бы она, что такое вообще может быть… Очнулась она в своей Московской квартире с утра. Её Мэттисон лежала рядом. Её, потому что оказалось, что дело происходит в две тысячи триннадцатом году, а во дворе Советский, уже ненавистный ей, Союз. Она знала, что это дело мёртвых рук отца и тех подростков. Узнала она так же, только немного позже, что некая Клэр Мэттисон взорвала АЭС станцию в Ласби и сейчас до сих пор скрывается от властей где-то в США. Её Клэр же чахла на глазах. Сначала была несильная слабость, а потом она не смогла даже стоять на ногах. Она умирала, и дело было в том, что сейчас в мире две Мэттисон. Надо было убить Клэр-Террористку. Сорокина была готова к этому. Точно готова. Это был точно другой человек, пусть и схожий во внешности и характеру с её второй половинкой. Это была безумная террористка, и из-за неё умирало её спасенье. Через некоторое время всё опять поменялась, но это заметила только она одна. В этой реальности, слава всем известным богам, не было Советского Союза и улететь в Штаты было куда более реально. Но вот только сейчас вторая Мэттисон была обычной обычной женщиной. И вот, пока Марина обдумывала всё, Клэр совсем зачахла и тихо умерла в их общей кровати. Смысл жизни Сорокиной и самый дорогой ей человек. Человек, который послужил ей спасеньем. Человек, которого она не смогла спасти. Она вила посуду, рвала на себе волосы и кричала. Два раза чуть не выпрыгнула из окна. Спасенья нет.

***

Так и не поборов своей боли спустя месяц, она вспомнила про Матвееву — подпольную проститутку, случайно забеременевшую, вероятнее всего, от её отца. Выследив её сына, она узнала в нём одного из современно одетых людей, которых она видела в Припяте. И вот, отец снова связался с ней. Теперь она всё и узнала.