Мертвец

Прошёл месяц с момента тех событий. Пусть Костенко и очень долго ругал их за все те отчёты, которые ему пришлось написать, он не держал как таковых обид — они помогли избавиться ему от целых двух Киняевых, пусть даже и не раскрыть их народу. Сейчас всё было довольно неплохо. Нет, даже слишком хорошо. Когда всё пришло в норму, Матвеев обнаружил, что ему была завещена трёхкомнатная квартира Марины. С одной стороны, это не такое уж и плохое чувство — понимать, что обзавёлся новым имуществом, причём довольно неплохим. С другой, это была квартира человека, которого он почти не знал. Да, это была его сестра — он поверил в это. В ней было что-то такое, что было в Зоне. В нём самом. Ему было максимально неприятно заходить в пустую квартиру, смерть хозяина которой ты видел недавно. Было похоже на нарушение негласного покоя мёртвого и в принципе личного пространства. Игорь очень долго боролся с желанием бросить всё как есть и продать жильё прямо так, но всё же решил осмотреть всё на предмет чего-то, не для глаз нормального человека. Ничего не нашёл, однако было очень неприятно шариться по чужой квартире. Он испытывал сильное чувство благодарности и вины по отношению к ней. Чувство вины особенно обострилось после этого. Но самое странное, что Матвеев вообще не нашёл личных вещей, даже одежды. Он пришел к выводу, что Сорокина всё знала и заранее приготовилась к продаже квартиры братом. Подсознание рисовало кострище за городом, где горят вещи женщины. Ему стало очень легко и спокойно на душе, когда он ушёл оттуда. Он выставил объявление и ему пришлось вернуться туда ещё один лишь раз — что-бы передать молодой семье квартиру за неплохую такую сумму (которую он сам назначил). Мебели у Сорокиной было мало. Она была сконцентрированна в двух комнатах — на кухне и в спальне, остальные комнаты были полупустыми. Единственным намёком на то, что там когда-то жили люди были книги. Много книг, которые Игорь предусмотрительно повытряхивал, но большинство решил оставить в квартире. Те, что показались ему особенно интересными он без задней мысли забрал домой. Что касается похорон Марины — Матвеев взял это на себя. Он нашёл, где была похоронена Мэттисон и решил, что Сорокина бы хотела покоиться рядом, ведь, на сколько он знал, Клэр была единственным близким ей человеком. После похорон, где присутствовали только Павел и он сам — больше её родных или друзей он либо не нашёл, либо не увидел на мероприятии — на душе у Игоря будто чисто. Он знал, что сделал всё правильно и хорошо. Оставив цветы на могиле названной сестры, он поблагодарил надгробный камень и ушёл. Матвеевым было куплено две отдельные однокомнатные квартиры. Одну для себя с Пашей, а другую для его друзей. Хотя нет, не так — скорее для того, что-бы в случае их с Вершининым расстования, Павлу было куда пойти. Он всё же надеялся, что такого не случиться. Свою старую комнату он продал с тем же чувством облегчения — слишком много неприятных воспоминаний. Стук стаканов с алкоголем будто вернул Игоря в реальность. Новую реальность, где всё было слишком хорошо, что-бы быть правдой. У него есть машина, две записанные на него квартиры и деньги, на которые можно даже получить неплохое образование — причем не только ему. Всё скоро окончательно наладится. Сейчас они все сидели в квартире, где жили теперь друзья Паши. Все решили пить водку — Алексей и Настя по своему желанию, к Паша с Игорем за компанию, а Гошу взяли на слабо. Тост никто не произнёс, всем просто хотелось скорее выпить и забыть про эту Чернобылькую херню и всех Киняевых. — Ну короче, за победу или типо того, — пьянно проговорил Лёха. Сказанное показалось ему остроумным, и он засмеялся, пролив водку на заказанную Настей пиццу. Никто не обращал внимания на такую мелочь. Все смеялись и о чём-то разговаривали. Игорь, на удивоение, хорошо влился в компанию. Он, кажется, взял и вычеркнул всё, что происходило последние десять с лишним лет. Матвеев чувствовал себя так, будто он — сбежавший из неблагополучной семьи первокурсник, нашедший друзей и забывший обо всём, что было. О какой-то такой дружеской атмосфере он мечтал, когда ему было лет эдак двеннадцать-четырнадцать. И самое интересное, всем было всё равно на их с Пашей отношения. Всем было нормально, если быть точнее.

***

С утра Вершинин был примерно в таком же состоянии, как когда Игорь впервые его увидел, проходя через дверь и желая якобы сменить роутер. Собственно, и сам Игорь тоже мучился с похмелья. Два стаканы водки были ему непривычны, он давно не пил. — Ощущение, будто сейчас запустится Чернобыль два-ноль, — проговорил Паша, будто прочитав его мысли. Он осматривал не глобальные последствия пьянки пятерых людей — слишком чисто по сравнению с тем, что было два месяца назад. Сейчас вспоминать было даже смешно. Не хватало только тихо играющей песни «I don't care», ебущей всем мозг на протяжении часов эдак восьми. — Я теперь тоже не могу отделаться от Чернобльских флэшбеков, — покачал головой Игорь. — Ты был таким угарным в то утро, — прикладывая бутылку холодной воды ко лбу, сказал посмеивающийся Павел, — Так и тянуло Лёху натравить. Матвеев лишь тихо посмеялся в ответ. — Знаешь, когда ты сильно боишься, ты немного смешной, но очень хочется быть рядом, — покачал головой Вершинин. — Будешь цитромон? — заботливо спросил Игорь, дабы перевести неприятную для себя тему. Однако, даже это не портило его настроения. — Кто в такой ситуации откажется? — протянул руку Павел. Игорь протянул ему таблетки, о которых сам только что вспомнил. Остальные уснули на раскладном диване в комнате, где они все пили вчера ночью. Паша с Игорем сами проснулись в куче рук, ног и голов, благо, диван был огромен. Сейчас же они сидели на кухонном диванчике, запивая таблетки из больших чашек и держась за руки. — У меня есть кое-что, — Вершинин потянулся к рюкзаку, что вчера оставил на подоконнике. Он достал оттуда банку цикория, демострируя её и улыбаясь а-ля «смотри какая цаца». — Боже, Паш, — посмеивался Игорь, — Это такая мерзость… Меня от этой штуки тошнит уже, — парировал сквозь смешки он, а по взгляду Павла было понятно, что он прекрасно это знал, покупая на свои последние деньги банку цикория. — По чашечке? — улыбался Паша. — Безусловно, — так же улыбаясь, проговорил Матвеев. Они долго сидели на кухне, отходили от похмелья и говорили обо всём на свете — впервые о мелочах, причём в спокойной атмосфере. На улице вовсю шёл первый снег. Крупные хлопья хаотично кружились на улице, дул сильный ветер. Пасмурное утро — почти полдень — заставляло парней чувствовать себя очень уютно в светлой квартире. — Да уж, ты прав, цикорий — мерзкая штука, — после минутного молчания, наполненного уютом, Паша решил подтвердить слова Матвеева. — Только сейчас понял? — усмехнулся он, — Курить будешь? — Сигареты тоже мерзкие, — пожал плечами Паша, — Бросаю. — Да ты и не начинал, если думать глобально, — попытался подбоднить его Игорь, — Быстро бросишь. В руке у Матвеева была полупустая пачка сигарет. Сейчас он и не думал прикасаться к ним. Сигареты мерзкие. — Оставь их Насте, — посоветовал Павел, не столько думая о бютжете Мадышевой, сколько о здоровье Игоря. Тот лишь положил их на подоконник, продолжая смотреть в окно и улыбаться. Вершинин подошёл к нему, поцеловал в щёку и обнял за плечи. Матвеев улыбался. А ещё он точно помнил, что ненавидит электрический свет, поэтому обе купленные квартиры выходили на светлую сторону. Его комната в подвале не отличалась даже наличием нормальных окон. Игорь помнил, что что ненавидит электрический свет так же, как ненавидел и ненавидит то помещение, где он раньше жил. Там всегда было темно. Там всегда было темно. Там всегда было темно. Теперь он осознал, что ненавидит не свет, а темноту, сумрак. Игорь понял, что обожает солнечные квартиры, а не тёмные места, где завяло три фикуса, засох один кактус и осыпалось две карликовые ёлки. — Игорь, — обратился всё ещё обнимающий его Паша, — Я видел твой паспорт. У тебя через неделю день… — Фикус, — прервал его Матвеев. Ему не хотелось спрашивать, зачем он смотрел его документы и не хотелось говорить, что свой день рождения он не праздновал. Лет до восьми он и не знал, что такой праздник есть, а потом решил, что он не для него. Вот так просто. Для всех, кроме него. Оба улыбались и чувствовали себя счастливыми, но длинноволосый был в каком-то странном для себя самого состояния. Счастливая нёга, граничущая с полубезумными воспоминаниями — одни воистину безумны, а другие отчего-то такими кажутся. Хотелось только смеяться. Однако он чувствовал, что с ним всё в порядке. Просто это, как и всё остальное надо перетерпеть и всё будет хорошо — теперь он в этом не сомневался. Игорь лишь находил смешным образ умерших растений, что зло посмеивались над ним, держа обиду. Но это пройдёт. Всё будет хорошо. Он в это верил и знал, что всё придёт в новую для него норму — такую, как у счастливых людей. — Почему фикус? — Люблю фикусы, — соврал он. Сюрреалестичные смеющиеся растения потихоньку меркнули в его сознании. Паша взял его руки в свои. Странное состояние уходило сйечас так же быстро, как и приходило. Похмелье убывало следом. Через некоторое время проснулись и остальные. Сейчас Настя с Лёхой стояли и курили возле окна, а Гоша всё продолжал пить воду от дикого сушняка — парень совершенно не умел пить. Из подсознания Паши никак не выходила картина утра после первой вечеринки.

I don't care!

I love it Паша с Игорем решили, что пора бы им идти к себе, ибо заметили, что была бы возможность, все, кроме их двоих, бы ушли друг от друга как можно дальше. На улице было холодно, но светло. Этот свет казался Игорю всем — он всегда сидел в темноте и шарахался, когда сам же включал электрический свет. Жалкое существование стремительно наполнилось счастьем. Не доходя до собственной квартиры в соседнем доме, он решил, что надо где-то прогуляться. — Паш, а поехали в Измайловский парк? — предложил Матвеев, — Давно там не был, хотя раньше очень любил там гулять… Парни даже не заходили в свою квартиру — просто сели в машину Игоря и доехали до парка. Там они, самим себе на удивление, загулялись до темноты. Перекусывая всяким, что продавадось неподалёку, разговаривая о мелочах вроде любимого алкогольного напитка, мочалках и древних цивилизаций, и гуляя вдоль и поперёк по парку, они провели весь день. Должно быть, этот день был самым лучшим на их памяти, ибо по приходу домой они выпили чая, ещё немного поговорили, а затем уединились в спальне. Игорь наслаждался тусклым светом так же, как и ярким днём. В свете ночника можно было делать всё — подглаживать скулы Павла, страстно целовать его губы, проводить языком ему за ухом, покусывать шею и ключицы и даже повалить его на кровать. Можно было раздеться за несколько секунд и бросить одежду куда-то в угол, можно медленно растёгивать пуговицы его рубашки, оставляя засосы на теле Вершинина и наслаждаться сбивчивым дыханием; можно было мучительно долно для самого себя расстёгивать ширинку его джинс, стягивая штаны вместе с нижним бельём и брать горячую плоть в рот, проводить языком по всей длине члена и умело, порывистыми движениями доводить Пашу до прихлушённых стонов Сегодня Игорю можно всё.

***