Лица с обратной стороны зеркала

По собственной воле я загнал себя в пустыню. Никто здесь не водится, а за спиной давно не видать ни зелёного листочка, ни жизни вообще. Видимо, я что-то тут ищу. Сфера неба укрылась беззвёздным покрывалом ночи, ночи вечной, ночи смиренной. Солнце не показывается уже ровно тысячу лет. Именно столько я и иду. Ноги босы. Чувствую щекотку песка. Он живёт тут сам по себе с тех пор, как ветер изменил ему с какими-то далёкими, прекрасными кущами изумрудных деревьев. Песок ест, песок пьёт, песок спит и не тоскует о ветре. Свои лохмотья я скинул ещё в начале пути, где-то на году двухсотом. С тех пор бреду нагой, бреду ровно тысячу лет. Но абсолютно каждый век, каждый год, каждый день, каждый час, каждую секунду я задаю себе один и тот же вопрос: а есть ли конец? Некому мне ответить, кроме песка. Однако мы перестали разговаривать где-то в пятом столетии, а почему — я боюсь спрашивать. Он мой пожизненный спутник. Было бы плохо, если бы он постоянно со мной болтал. В ночи, ночи покойной, ночи немой, я иду, пожирая собственное тело. А скоро ли конец? Так привычно разговаривать с самим собой. Я очень приятный собеседник, если бы не я, то не знаю, кто бы меня развлекал всю эту тысячу лет. Время от времени выплёвываю неперевариваемые ошмётки и косточки. Песок их жадно слизывает. Я делаю это по собственной воле. Есть что-то по-красивому загадочное в этой безысходности, близость к ней заставляет меня трепетать от непонятного волнения. Это что-то вроде любви, только намного ужаснее и… приятнее. В ночи, ночи прекрасной, ночи зловещей, я иду, вгрызаясь в собственное тело, и выплёвываю безысходность. Наконец, падаю, обескровленный. Обесбезысходленный. Идти больше некуда, и сил больше нет. Я сделал это по собственной воле. Я нашёл конец. Меня жадно слизал песок.