Цветы на сожжённой земле

      Многих ли раздражает солнце в ясный жаркий день? О да, определенно многих – каждый старается спрятаться в тени от противных бесцветных лучей, стремящихся ослепить глаза своим ошеломительным сиянием. И, нет, это не было сказано с сарказмом – сияние было действительно ошеломительным, ни с чем не сравнимое блистание светила. – Я ухожу. Твердый, не терпящий возражений тон проходится вибрацией по мягкому древесному покрытию отчего дома, подкрепляемый хрипотцой в непривычно-низком для их племени голосе. Открытая загорелая грудь, всклоченные волосы и алые глаза – сын главаря племени выглядел действительно грозно, свирепо и безумно опасно. – Куда ты пойдешь, дитя моё? Неужели тебе захотелось погибнуть и оставить наши земли навсегда? – женщина хмурит брови, недовольно качает головой и устремляет взгляд в покоцанное временем и ветрами окно, туда, где раскрывался лесной простор, где пахло хвоей и смолой. — Твоя ярость делает свое дело: ты не знаешь пощады и милости, а значит, по отношению к тебе такое тоже приниматься не будет. Твой отец – смиренный человек, он поймет желание вырваться из-под крыла. Но нужно ли оно тебе? – Оно мне нужно. Ты знаешь, не так ли? Усмешка скользит по обсохшим губам, ведь будущий вожак уходит готовиться к своему «престолу», как называют это всякие королевичи соседних земель.       Они – варвары. Они живут по своим устоям. Им совершенно не нужны лишние шелка и позолота, если то не выдает излишне высокого статуса. Грядущий предводитель шел зарабатывать этот статус своими собственными силами, проводя горячим языком по устам в предвкушении одинокой дикости. Оно покалывало кончики пальцев, заползая мелкими иголками под изрядно длинные ногти – такие же крепкие, как и сам юноша. – Тогда позволь благословить тебя на дорогу. Оберегай характер и тело, сын мой, и не позволяй мне и отцу разочаровываться – мы будем ждать тебя спустя время обратно. Вернись с седьмой полной луной, пусть она осчастливит тебя. Нет, Катсуки закрывается от прикосновений, пытливо качая головой в знак несогласия к касаниям – не любит, не терпит и терпеть не собирается. Он позволяет лишь коснуться губами своей макушки на прощание, возможно, на последней их встрече. – Не переживай, я вернусь. И не смей лить слезы, если нет – это не значит, что я мертв.       Покидать родные степи всегда трудно, но горечь не посмеет заглушить яркое чувство свободы и азарта, застилающих душу больше, чем затуманенный горный свод на горизонте. О, да, кажется, что даже ветер ощущается как-то иначе, жёстко обволакивая потоками кожный покров. Вахлаку нравится видеть что-то непривычное настолько близко, и его буквально разрывает между зелёным и серым, травой и камнем. Где-то нужно было устраивать свое временное убежище, и первое подходит идеально – будет, где добывать ресурсы и спрятаться, и пускай Бакуго был чужеземцем тут, все равно искал выгоду исключительно для себя. Где-то поглубже, в чаще, там, куда максимально трудно попасть лишним взглядам.        А вы знали, что варвары – те ещё любители устроить все настолько уютно, насколько то было возможным? Шкуры зверей, чучела в виде трофеев и обязательно горячий огонь, распространяющий теплый свет по всему временному пристанищу. Они уважали себя и свои потребности, а также свое потомство, оно просто обязано было расти по законам и обычаям семьи, в которой родилось. – Какого чёрта? – в поисках очередного оленя, коего можно было бы пустить на мясо и шкуру, дикарь видит совершенно не ту картину, о которой мечтал изначально – на земле, явно изнемождённой сражениями и впитавшей в себя уйму крови, развалилась громоздкая драконья туша, ранее каковую видеть не приходилось. Он знал о драконах многое, но горы, в которых умостились те – почти невозможно разглядеть и добираться собственным ходом займет не менее одной луны.        Слышится лязг оружия, когда Катсуки начинает медленно и аккуратно приближаться – он вытащил нож прежде, чем хищник успел открыть глаза и оскалить острые зубы, показав характер сразу, однако без нападений: просто глядя друг другу в столь похожие по оттенкам очи. Грозно, по-звериному порыкивая, человек наседает морально на жертву, распушив свои одежды(хотелось казаться больше, чем он есть – мелкие не нападают на более крупных), коих было не особо в достатке. – Не советую, – мгновенная реакция на движение любого нерва на больших лапах, однако ошибка в предположении того, что собиралась сделать эта красная тварь, ведь существо рухнуло тут же, неудачно поднявшись на лапы.       Ранен? Да, без других вариантов, точно ранен, багряная жидкость стекает слишком активно для того, чтобы то было незаметно. А взор столь преданный и добрый, что вводит в заблуждение привыкшего к безжалостности сына степи.        Ведь драконы любят себя и золото, но никак не людей, которые отбирают их сокровища. Стоило на мгновение ослабить бдительность, как пыль летит в глаза, затуманивая местность, – песок противно оседает на глазных яблоках, режет, заставляет закрыть тяжёлыми ладонями и помассировать в надежде, что тот быстро вымоется из глаз естественной жидкостью. – Прости! Я не хотел. Виноватый глас вызывает лишь разъяренное шипение, а потом… Бакуго замирает. Какой ещё глас? Приятный, ближе к баритону, чистый и плавный, явно не принадлежащий жителям леса – у этих народов нотки всегда выше и невиннее, словно у эльфов из сказок, которые читала в детстве матушка. – Что за бред? Кто ты! – он все ещё не видит, но упрямо отмахивается от чего-то неизведанного, смаргивая остатки песка, налипшего на мокрые от «слёз» ресницы.

Бред, бред, бред.

      Варвар не боится, но ситуация наверняка неприятная – если выбирать, то он бы предпочел труп редкого зверья себе, чем отдать кому-то подобный ценный трофей, который можно было бы без зазрения совести принести на спине в свою деревеньку. И уходить бы, наверняка, не пришлось после сего – лишь достойный правитель может принести это на своём горбу. Однако стоило лишь наконец рассмотреть расплывчатый силуэт незнакомца, что вспыхивал красными пятнами от повреждения одного из органов чувств… И обомлеть. Нет, нет, конечно Катсуки знал, что драконы – это те же люди, просто умеющие становиться чудовищем, но когда это происходит пред тобой.        И вновь вперёд тянется рука с ножом, ограждая личное пространство, – то было без надобности, этот «людь» встать не мог, ведь на ноге зияла едва ли не дыра. Может, это и заставляет успокоиться, но не убрать настороженность. – Мне легче в моей… иной ипостаси, ха-ха. Прости, если напугал, но я действительно был удивлен, когда увидел кого-то вроде таких, как ты! В этом лесу меня настигли вражеские, я не успел лишь за одним, а вот и результат. На регенерацию потребуется время, а в таком виде валяться на земле ещё не безопаснее, – мягкая клыкастая улыбка озаряет лицо сего странника, а болтовня вгоняет в тоску. Слишком много ненужной информации, мозг и так был занят, ведь вечер близится, и живность начнет прятаться по норам.       Были, однако, у Бакуго и свои устои – не добить, так подлатать, а смысла добивать Эйджиро не было. И так пострадал наверняка от рук соратников юного Бакуго.        Окидывая взглядом местность, тот ловит себя на мысли, что здесь ничего нужного почти нет – лишь выгоревшая трава после пары заходов пламени, и, что странно – не тронутые огнем деревья. Это особая магия, или обыкновенная осторожность? Ювелирная работа. – Так ты сдохнешь.        Никакой жалости, лишь железные нотки уверенности и слишком очевидный факт. Не то, чтобы наследнику было не все равно, просто подобная безответственность бесила, заставляя желваки проявляться под кожей. А Эйджиро засматривается: такой колючий с виду, подтянутый и наверняка сильный, в голове мелькает лишь одно слово, что могло охарактеризовать грубияна:

«Мужик»

      Настоящий, без предрассудков и лишнего вранья. – Глаза выкатятся. Охотиться умеешь?