Цветы на сожжённой земле

      Киришима вздыхает, ёжится, словно ему стало жутко неуютно находиться рядом с варваром — он, испугавшись собственных мыслей, прозвучавших в голове столь же быстро, сколь озвучили сам вопрос, инстинктивно отсел и ушел в себя. На лбу залегли складки дум. А точно ли доверять эту тайну будет верным решением? Или стоит повременить, дабы не вводить спутника в ступор, и введёт ли его вся эта история в него вообще? Какие вызовет эмоции? Не заставит ли презирать вновь?       Подняв беспомощный взгляд, полный мольбы и вместе с тем неопределенной решимости, он напрягается подобно струне и замирает, постыдно прокусив губу в кровь, маняще стекающую с уст на твердый и холодный камень. Волнительно, нервно, даже пальцы на руках не могут успокоиться — постоянно сплетаются, мелко дрожат, как и весь, впрочем, дракон. Люди очень слабые существа, однако сейчас слабым здесь оказался тот, кого кличут «чудовищем, приносящим огонь и разрушение в мирные города».        Единственное чудовище в этом мире — человеческое желание.  — Успокойся и скажи нормально. Ты нервничаешь — если ты не хочешь говорить, я не стану тебя заставлять этого делать, однако… Мне отчего-то важно это узнать, — голос звучит неуверенно и самую малость смущённо, словно вахлак пред ним открывал сейчас всю душу, а не наоборот — произнеся столь приятные и оттого отдающиеся болью в груди звуки, ловко складывающиеся в одну фразу, Бакуго кашляет, не ожидая от себя речей подобного… Содержания? Да, это содержание сейчас казалось постыдным, неправильным, но важность от этого не утекала сквозь пальцы, наоборот — ее хватали, загребали ладонями по частицам, а эмоции затапливали все тело желанием информации, отрешённым от любых потуг разума сказать «успокойся». — Нет. Нет. Это просто очень трудно произнести, правда!       Дракон боится показать, что не доверяет — ведь он, черт возьми, действительно доверяет этому своенравному наглецу! Но уперто боится чего-то, что так и остаётся за сумрачной пеленой, скрывающей истинную и правдивую форму этой фобии, боится заглянуть той самой правде в глаза.

«Я боюсь потерять тебя, оттолкнуть, отпугнуть».

— Знаешь, когда я был маленьким, Королева заболела — многие помнят эту историю, это случилось именно тогда, когда родился наследный принц, сразу же после — заболевание по словам было ужаснее любого разложения, оттого и заставляло лезть даже в рукописи со сказками, в легенды, в любые возможные и невозможные в своей сути истории. В какой-то из таких легенд была сказана одна простая фраза — «чешуя, снятая с живого существа, станет лекарством столь дивным, что вылечит даже смерть». Король ринулся к воде, к ящерам, ко всему, что хоть чуточку имело на своей коже чешую и добрался до моего народа. Убив одного, он убил второго, убив второго — убил третьего и так дальше, все искал то самое чудесное снадобье. Здесь все было омрачено кровавыми следами, я выжил лишь по счастливой случайности. Отец сбросил меня, спрятал, но сам отдался в руки вражеских, улыбнувшись в последний раз. Я долго сидел возле бездыханных тел, с которых были срезаны куски кожи, пожалуй, я почти не запомнил, как их на следующий свет пришли сжигать — такой бред, полный бред! Словно если ты снимешь кожу с дракона и сожжешь, останется хоть что-то, кроме праха!       Эйджиро тяжело говорить, в горле сохнет, а слезы подкрадываются к глазам — но змей не моргает, не позволяет себе рыдать или плакать, до последнего пытаясь сохранить твердость в охрипшем голосе. — Королеве стало легче. Но она навсегда утратила любые эмоции, любые чувства, не смогла больше любить и даже нормально общаться. Тогда пошла эпоха траура, поскольку лишь она умела вовремя остановить своего мужа. Насколько помню, начались войны, ожесточенные бои и новые правила в обществе, которые лишь сильнее угнетали людей. Я был там, был в этом Королевстве, скрывался и думал, что мое место там, но не выдержал и ушел ранее, чем обнаружили то, что я вообще туда приходил. Мне помогали странники, помогали сторонние люди и житель леса, что вырастив меня, скончался от старости.       На этом чужой говор смолк, как и смолкла вся природа вокруг них — не дул даже слабый ветер, не журчал водопад у подножия, птицы забыли о том, что умеют заливисто петь.        Смолкло сердце варвара. Благо, лишь на первые пару секунд.

«Оно всегда у меня было?»

      И впервые, без зазрения совести, Катсуки позволяет себе притянуть и заключить в те самые крепкие объятия, так необходимые любому недолюбленному и нестерпимо несчастному ребенку, скрывающему все горести жизни, что висели на плечах отвратительным грузом, за слабой улыбкой. Эта улыбка неправильна, она лжива, она никогда не сможет заменить искреннее счастье. — Прости, — он никогда не извинялся, но сейчас позволил себе отпустить слабый шепот пред прикосновением мягких губ ко лбу, к носу, к виску — искренне стараясь хоть немного восполнить ту нужду, ту потребность, которая поглощала сердце ящера раз за разом, которую он был вынужден глотать и молчать, молчать, молчать. Порядок в голове навелся совершенно внезапно, словно всегда все было так ясно и прозрачно, словно не было жгучих недопониманий.

«Я хочу сделать его счастливым.»

— Знаешь, если я уже начал… Ты мне стал очень дорог, Бакуго, правда дорог, — Киришима цепляется за одежду когтями, слабо подаётся вперёд, к нежным прикосновениям, — на самом деле этот колючий человек был очень нежен, мягок, но отчего-то прятал все это, прятал любые возможные слабости.       Ощущения теплой кожи под пальцами, приятный сладковатый запах кожи, который может уловить исключительно зверь — да, самый великолепный запах, он убаюкивал, внушал непревзойденное спокойствие и желание. Желание никогда не выпускать это тело из объятий, желание пройтись шершавыми ладонями по спине, бокам, плечам… Почувствовать, разузнать, что же это такое, что так манит и влечет к себе?       Щеки заливает густой пурпурный румянец, стоит лишь прикоснуться пальцам к прокушенной губе, пройтись подушечкой по кожице, сцеловать последние капли алой жидкости. Да, дикарь поистине увлекся своим делом, ластясь как истинный хищник, как пантера, внезапно ставшая маленьким озорным котёнком. Хочется погладить, прижать к себе и не отпускать на протяжении длительного времени. — Тогда наслаждайся, пока я даю тебе послабление. Мне жаль, что все произошло именно так — и знаю всю эту историю. Найти бы сейчас человека, который не знал бы ее, пожалуй, он стал бы целым исключением из любых возможных правил. Сам столкнулся — несколько семей остались без кормильцев, несколько жён лишилось своих мужей. Но… Нельзя заканчивать жизнь на этом. Понимаешь?       Этот тон, такой почти что заботливый, но все же немного грубоватый… Киришима истинно хочет сейчас обнять крепче тело соратника, хочет прикоснуться губами к мягкой коже. С этими откровениями они вдруг стали непривычно близки, словно шагнули на целый километр друг к другу и теперь стоят почти вплотную. Осталось парочка жалких шажков. — Я знаю. — Тогда не смей больше грустить.       Бакуго честно не знает, почему делает это все, зачем непозволительно близко прикасается, зачем позволяет прижать к себе и прислонится щекой к не менее теплой ладони. Ему нравятся эти прикосновения, впервые нравятся, когда его так легко касаются, когда поглаживают, когда заботятся. Отвратительно-странное чувство, но такое… Вызывающее бурю положительных эмоций. — Только после того, как позволишь мне кое-что сделать, — и дракон не дожидается ответа, прильнув сухими губами к чужим устам — почти невинно, мягко, но по прежнему настойчиво. [Я хочу сказать здесь, что специально чуточку поторопил события в этой главе — мне кажется, что если не сделать этого, то мы дойдем к концу куда позже, чем я бы хотел. Затягивать фанфики, как по мне, тоже идея не очень хорошая. Следующая глава должна выйти пораньше, чем эта, поскольку автора кладут в больницу, а в больнице, как известно, делать особо… нечего?]