Глава 6. Тайный страх.
9 апреля 2019 г., 21:36
Свинцовая обида студила кровь в жилах, от чего по коже пробегалась неприятная дрожь, вызывая мимолётные спазмы мышц. Празднество королевской свадьбы достигло своего пика: музыка звучала громче и веселее, большинство эльфов порядком захмелели, на лицах всех расцветали улыбки, а звонкий смех то и дело доносился с разных уголков пышной залы дворца Финвэ. Незаметно для всех, день сменился ночью, в темно-синем небе загорались серебряные светила — любимые дети владычицы Варды, которая сидела в месте для почётных гостей и с едва заметной, но ослепительно-очаровательной полуулыбкой наблюдала за всем происходящим. Каждый эльф, ловивший на себе взгляд Светлой Госпожи, на миг останавливался, чувствуя себя несказанно счастливым и в приступе благодарности прикладывал руку к груди, легко склоняясь своей Госпоже, в знак безмерного уважения. Несколько молодых эльфов, которым хватило смелости пригласить возлюбленных на первый танец, сейчас пытались уединиться с ними по углам, с ярким румянцем нашептывая комплименты и слова восхищения. Создавалось впечатление, что каждый на этом пире был счастлив, некоторые даже счастливее самых молодожён, которые с самого начала праздника и до настоящего момента не отрывали нежных взглядов друг от друга и всегда везде ходили вместе, подобно неразлучным близнецам.
И только молодой Курумо оставался равнодушным к всеобщему веселью, совсем не поддаваясь чарам радушной атмосферы. Одинокий и угрюмый, он сидел в самом дальнем углу банкетной залы. Там, куда даже самые влюблённые и нетерпеливые парочки не забирались. Подобно неприглашенному завистнику, майа без особого энтузиазма наблюдал за банкетом. Он был приглашён, его ждали на этом празднике и даже почитали как одного из почётных гостей, вот только чувствовал он себя так, словно его мало того, что не пригласили, но ещё и строго запретили появляться на данной церемонии, как презренного врага.
Железное бессилие наполняло лёгкие, от чего по телу разносилась болезненная слабость. Колотившаяся изнутри ярость ничего не могла сделать с параличом, который совладал телом в следствии осознания собственной никчёмности. Разум лихорадочно работал лишь над одним вопросом: «Зачем он это сделал?», но так и не находил ответ, отчаянно собирая частицы мыслей, но тут же рассыпая их снова и снова, без сил слепить их воедино. Тёмные глаза вновь нашли среди веселящейся толпы одинокую фигуру Майрона. Он не выглядел заинтересованным в Лауриндиэль, напротив, вид его излучал абсолютное безразличие не только к эльфийке, но и ко всему вокруг происходящему в целом. Практически всё время он одиноко стоял у стола, задумчиво попивая эль и не задерживая на чем-либо свой взгляд надолго. Курумо знал: сейчас его учитель думает над чем-то своим, что отнюдь не касается сегодняшнего дня и всех содержащихся в нём событий. Его мысли строят планы, рисуют будущее, обдумывают некоторые аспекты работы, усердно работают над собственным совершенствованием и даже не пытаются взять во внимание кого-то или что-то. Майрон был из тех, кто по большей части думает только о себе и о том, что важно для него и что принесёт ему пользу. И очень редко кто-то другой мог хоть на долю секунды заинтересовать его, поэтому близких друзей или просто доверенных личностей у одного из самых талантливых майа не наблюдалось. Укутанный всеобщим восхищением, он оставался в абсолютном одиночестве, согреваясь светом своей эгоцентричности.
И Лауриндиэль была одной из тех немногих, кому действительно не весело здесь. Нельзя было сказать, что она обделена вниманием. Многие поддавались чарам ваниарской красоты и движимые восторгом приглашали молодую эллет на танец или, едва перебарывая собственное смущение, пытались с ней заговорить, покрываясь розовым румянцем. Демонстрируя отличное воспитание и утонченную вежливость, Лауриндиэль улыбалась, отвечала тихим, скромным голосом и смущённо смотрела на эльфов томным взглядом из-под длинных светло-русых ресниц. От такого взгляда можно было растаять, он казался огоньком, в то время как ты сам резко превращался в воск, чтобы раствориться в её теплоте и сиянии. Но, несмотря на свою приветливость, Лауриндиэль ни с кем не задерживала разговор надолго и танцевала совсем неохотно, предпочитая прятаться от приглашений, отсиживаться в одиночестве. Весь её вид говорил о том, что ей одиноко и грустно. Она была похожа на подбитую птицу, которую неизвестно для чего вынуждают летать. Иногда Курумо ловил её взгляд, который словно молил о спасении. Он чувствовал, как эльфийка жаждет спасения, жаждет кого-то, кто смог бы отвлечь её от придавливающих каменной тяжестью мыслей, от забот, которые она не способна развеять весельем. В такие моменты он сжимал кулаки до крови и проклинал себя всеми известными ему проклятиями, насылая на свою голову гнев самого Мелькора, просто за то, что не находил в себе смелость и силы, дабы подойти и заговорить с ней. Ему казалось, что в тот момент, когда Майрон возник перед ней из неоткуда и загородил собой Курумо, он разбил весь внутренний мир молодого кузнеца, осколки которого сейчас так больно врезались в сердце.
Ещё больнее становилось при виде мимолётных взглядов, которые молодая ваниа как бы невзначай кидала на Майрона. Каждый такой взгляд жгучими пальцами расковыривал кровоточащие раны в сердце майа, от чего до боли в горле хотелось кричать. Но его внутренний крик растворялся в воздухе, так и не успев пронестись по этому миру, а сам он лишь отворачивал голову, изо всех сил прижмурив глаза. Желание уйти отсюда прямо сейчас настойчиво стучалось в разум, но кузнец словно не слышал. Сам не понимая для чего, он продолжал сидеть на месте, жадным взглядом впиваясь в Лауриндиэль и сейчас в его глазах перемешивались злоба и обожание, создавая безумный, практически адский коктейль. Такая невообразимо прекрасная и сияющая, совсем как звезда Варды, сейчас она казалась ему грязной и запятнанной, будто бы искаженна тёмным Вала. Курумо казалось, что он видит чёрные отвратительные пятна там, где к ней прикасался Майрон. Вот точно на её руке и вокруг тонкой талии проглядывали тёмные пятна, словно кто-то небрежно обляпал её смолью. И почему этого никто не видит? Курумо на миг закрыл глаза, а затем посмотрел на неё снова. Нет, никаких пятен на ней нет, он просто дошёл до края в своём безумии.
— Скажи мне, ты случайно свой разум сжёг при труде в Ауле? Или постоянный стук кузнечных молотов испугал останки здравого смысла в твоей голове?
Курумо чуть было не подскочил от испуга и тут же повернулся в сторону голоса, переводя сбившееся дыхания. Пребывая в полном оцепенении из-за мрачных мыслей, он и не заметил, как к нему подкралась счастливая невеста и сейчас, буравя его весьма недовольным взглядом, стояла в нескольких шагах позади, выжидательно сложив руки по бокам, совсем как мужчина.
Ученик Майрона плохо знал Нерданель, не так уже и часто они пересекались в этой жизни. Общую картину мыслей и впечатлений он сложил скорее из слухов и рассказов от других, нежели из собственного опыта. Будучи дочерью известного мастера и невестой молодого и подающего большие надежды принца нолдо, она часто сотрудничала с Ауле, показывая ему свои собственные работы или заказывая у него материалы. Ну а Курумо всегда был лишь посыльным, таким себе посредником между ними двоими. И не так уже часто ему приходилось с ней разговаривать. Идя к её дому, он никогда не мог угадать, в каком настроении сейчас будет нолдо. В один раз она была вежливой, доброй и отзывчивой, в другой буйной, свирепой и злой, в такие моменты Курумо казалось, что она сейчас его изобьёт, причём совсем без причин, а ещё в третьи дни она была задумчивой, разговорчивой и очень напоминала майа или Вала, ведя себя величественно, словно прожила уже слишком много лет и открыла для себя почти что все тайны этого мира. Изменчивая и непредсказуемая, совсем как погода у моря, она всё же носила в себе одну стабильную черту, которая была нерушима подобно силе Валар — надёжность и готовность помогать. Даже если к ней обратится какой-то неизвестный, совсем чужой для неё эльф — она не откажет, выше собственной головы прыгнет, но поможет ему. За это её многие обожали. Эльфы тянулись к ней и без всяких пререканий признали её своей принцессой, возвышая как будущую королеву. Курумо, как и все, относился к ней очень благосклонно и не мог закрыть глаза на её искреннее желание помочь.
— Ты уже обо всём догадалась, Нерданель?
— Здесь бы слепой не догадался, знаешь ли. Если на то, что ты вручил ей такой подарок даже без записки или хоть какого-либо намёка на собственную персону я ещё могла закрыть глаза, то от сегодняшнего твоего поведения меня тихой яростью колотит. Чем ты думаешь, Курумо? На моей свадьбе возможно твоя судьба решается, а ты сидишь такой, словно это не имеет к тебе никакого отношения и едва ли что-то весит в твоей жизни! Ты понимаешь, что второго шанса может не быть? Так и будешь смотреть на разрушение своих желаний и чувств, даже не пытаясь что-либо предпринять и спасти положение?
Нерданель постояла с минуту у ещё больше поникшего майа, но так и не дождавшись никаких явных действий со стороны кузнеца, она лишь обречённо покачала головой и тихо удалилась. Её слова не нашли своей цели и не возымели нужного эффекта, что весьма огорчало молодую невесту. Не то, чтобы она приходила в восторг от мысли о их отношениях, но она видела, как жарко он любит её подругу и искренне хотела помочь. Но невозможно помочь утопающему, если он сам волен пойти ко дну.
Празднество медленно, но верно подходило к концу. Чарующие мелодии лютен и арф прекратили зазывать к танцу, а уставшие и напрочь захмелевшие эльфы всё чаще приседали отдохнуть, больше не носясь столь живо. Лишь пара нескольких особенно активных и не злоупотребляющих элем и вином эльфов продолжали танцевать, словно не замечая наступившей ночи. В один момент звуки музыки утихли, а кружащиеся в танце эльфы остановились, словно по неслышному призыву повернув голову в сторону родителей венчающихся, что медленно и очень величественно поднялись из-за столов, окидывая всех присутствующих одобрительным взглядом.
Разодетый в королевские мерцающие золотистыми бликами одеяния Финвэ медленно подошёл к Нерданель, грациозным движением протягивая ей руку, едва заметно склоняя голову, от чего несколько прядей его ровных цвета ночи волос перекатились со спины на грудь, а искрящаяся серебряными бликами корона из белого золота слабо сверкнула, отбивая свет свечей. Нерданель зарделась, что придало ей ещё большего очарования, после чего быстро поклонилась королю в ответ и легко уложила свою тонкую бледную ручку в его широкую ладонь. Едва сжав её, Финвэ приподнял вверх их скреплённые руки и прошёл к центру зала, где уже кругом собрались гости, нетерпеливо дожидаясь самой величественной и важной части свадьбы. Вторая жена короля Индис следовала за ним печальной тенью, пытаясь не выдавать того, что как и любая ваниэ слишком остро ощущает прожигающий, полный ненависти и презрения взгляд Феанора, который заранее считал, что этой женщине не место на его свадьбе. Чисто из-за безмерной любви к отцу он не стал препятствовать её появлению на этом празднике, но у него не хватало сил усмирить бури, бушующие в его сердце при каждом взгляде на мачеху.
Махтан в не менее величественной манере подошёл к Феанору, несмотря на то, что он был ниже по положению, нежели принц нолдор, он не считал, что должен склонять перед ним голову, поэтому лишь легко кивнул и протянул ему руку. Не менее гордый Феанор со своим жгучим сердцем ответил тем же жестом и уложил свою крепкую руку в руку отца своей невесты. Рядом шла мать Нерданели, в противовес Индис абсолютно счастливая. Всё в ней дышало радостью, а её существо так и излучало торжество и блаженство, которое она испытывала при каждом взгляде на любимую дочь, которая теперь была всех счастливее.
Посреди залы, родители скрепили руки молодожён и отошли чуть поодаль, оставив их держаться за руки и неотрывно смотреть друг другу в глаза, наслаждаясь тем сладостным моментом, когда они наконец-то скрепляют узы их душ и сплетают их судьбы воедино навечно. Призывая в свидетели светлейших Валар Манвэ и Варду, которые присутствовали на этой свадьбе, с любящими полуулыбками наблюдая за происходящем, родители венчающихся зачитывали величественную клятву, от которой пробегали мурашки по коже у всех присутствующих и слышащих эти громкие слова. Когда они закончили, Феанор покрепче сжал руку возлюбленной, после чего вдохнул воздуха и громко произнёс: «Клянусь!». Нерданель лучезарно улыбнулась и Феанор при всей своей твердости почувствовал, как у него от этой улыбки земля из-под ног убегает, мир вокруг закружился, словно сошёл с ума от блеска её глаз, от подобной рассвету улыбки, что озаряла всё вокруг. Одарив принца таким тёплым и любящим взглядом, на который она только способна, Нерданель не менее громко повторила: «Клянусь!». Собравшиеся вокруг эльфы завороженно глядели на только что родившейся союз любви. Те, кто уже были в браке, улыбались своим воспоминаниям о том, как и они, ещё совсем молодые, стояли в центре, возле своих родителей и произносили клятвы вечной любви и чувств, а те же, кто ещё только мечтают о союзе, расплывались в грёзах о том, как когда-то и они будут на месте Феанора и Нерданель, соединять свои сердца навечно.
Практически сразу после громко произнесённой клятвы, Индис подошла к молодожёнам, держа в тонких бледных руках маленькую серебряную тарелочку, в центре которой лежало два золотых кольца. Одно больше, для Феанора, другое немного меньше, для Нерданель. Одарив Индис недоброжелательным взглядом, Феанор едва заметно прикусил губу, борясь с желаниям задеть мачеху. Нежно и бережно он взял руку Нерданель в свою, другой медленным движениям снимая с её пальчика серебряное кольцо. Положив его на поднесённую тарелочку, он взял золотое, с несколько секунд подержав его в руке, ловким движением надел на место серебряного, счастливо улыбнувшись. Он держал руку Нерданель, на безымянном пальце которой сверкало уже золотое кольцо и не мог поверить, что этот момент наступил и его любимая Нерданель наконец-то стала его женой, полноценной принцессой нолдор. Ободряюще улыбнувшись, словно прочитав мысли Феанора, она посмотрела ему в глаза, безмолвно произнося: «Мы теперь навечно вместе, Феанор», после чего сняла его кольцо, надев на его место золотое. Теперь празднество считалось законченным. Молодожёны должны были покинуть его, дабы пройти в свои покои для первой брачной ночи.
Не отпуская рук друг друга, Феанор и Нерданель прошлись по живому коридору в сторону собственных покоев, где должны были прожить ещё некое время перед уездом в собственный дом. Когда они вышли из праздного зала и оказались наконец в столь долгожданном уединении, они заметили робкую фигурку, выжидающую их на пути. Лауриндиэль несмело мялась на месте, кидая на них застенчивые взгляды. Ободряемая приветливыми улыбками Феанора и Нерданели, она осмелела и подошла к ним, всем своим видом показывая, как она рада за них двоих.
— Я хотела лично подарить вам подарки, — будто бы стесняясь своего действия, тихо прошептала она, внимательно вглядываясь в их лица, словно боясь осуждения. Не найдя ни единой осуждающей нотки в блеске счастливых глаз друзей, ваниа немного приободрилась и вручила Феанору тиару из белых бриллиантов, что казалось вмещала в себе свет самых звёзд.
— Ты будешь прекрасным королём, Феанор, я всегда буду верить в тебя. Хочу, чтобы ты носил эту тиару и никогда не разрешал себе забывать об этом, — сказав это, она посмотрела другу прямо в глаза, словно пытаясь с помощью зрительного контакта передать ему весь огонь веры и поддержки, что горел внутри её фэа, а затем приподнялась на носочках, запечатлев лёгкий дружеский поцелуй на его лбу. После этого она полностью повернулась к Нерданели и на лице её сияла благодарность.
— Ты была очень добра ко мне, я никогда этого не забуду, моя госпожа, и каждый день буду молиться Эру за твоё благополучие. Ты станешь прекрасной королевой и самой лучшей в Амане матерью, я вижу это в твоей фэа, читаю во взгляде, — произнося это, она уложила в руки подруги маленькую деревянную коробочку с изысканной резьбой, — я дарю их тебе на память, пусть твоей красоте и не нужны никакие украшения, — Лауриндиэль точно так же поцеловала лоб подруги, а затем отстранилась на несколько шагов, смотря на своих друзей всё таким же, сияюще-восторженным взглядом, а затем легко поклонилась им, как особям королевской крови.
Переглянувшись между собой и без слов поняв друг друга, Феанор и Нерданель улыбнулись своему решению, а затем принц нолдор повернул голову к застывшей ваниа, глядя на неё чистым взором.
— Лауриндиэль, ты носишь в себе сердце из чистого золота и среди всех эльфиек Амана ты обладаешь самой светлой и доброй фэа из всех мною виденных. Я искренне счастлив, что ты есть в моей жизни и что все эти годы мы были лучшими друзьями. Мы с Нерданелью смеем надеяться, что узы нашей дружбы никогда не ослабеют и с годами будут становиться лишь прочнее. И не ты перед нами, а мы перед тобой, живущей на священной горе Таниквэтиль, возносящей молитвы великому Эру, любимицей светлых Валар должны преклоняться, — его слова точно стрелы попадали в самое сердце ваниэ, порождая в зелёных глазах серебренные слёзы, которые тронутая до самых глубин своей фэа эллет еле-еле сдерживала, ошеломлённо уставившись на склонивших свои головы друзей.
— Я вас очень сильно люблю, — дрожащим от эмоционального перенапряжения голосом произносила молодая эльфийка, а затем бросилась к ним в объятия, ощущая их тёплые дыхания у себя на затылке и преисполняясь давно позабытым чувством абсолютного покоя и счастья.
— И мы всегда будем любить тебя, дорогая Лауриндиэль, наше сердце из чистого золота, — прошептала Нерданель, покрепче обнимая подругу.
Несколько минут длилось их молчание, которым они смогли сказать друг другу значительно больше, чем словами, затем Лауриндиэль, словно по невиданному зову, на прощанье улыбнулась друзьям и удалилась, идя к всё ещё продолжающей веселиться гуще гостей. Феанор блаженно улыбнулся, покрепче сжав руку возлюбленной, продолжая свой путь. Он пытался казаться спокойным, но слишком суетливый шорох подолов его одеяний и не в меру торопливая хода выдавали, что принц нолдо слишком долго ждал этого мгновения. Их личные покои показались ему источником воды в удушающей пустыне и едва ли захлопнулись за ними массивные двери, как Феанор прильнул своими губами к мягким бескровным губам любимой, точно к той самой желанной воде. С несвойственной для самого себя бережностью, он приложил суставы пальцев к её щеке, почти что робко проводясь ими вниз, к шее, затем припал к ней страстным поцелуем, другой рукой неумеренно сильно сжав тонкий стан своей жены, отчего та приглушенно выдохнула, резко распахнув поглощаемые страстью глаза. Словно птица, она поддавалась нежности возлюбленного, с наслаждением упиваясь его ласками. От сладких волн эйфории по телу пробегала дрожь, покрывая кожу мурашками. Суетливыми, почти что бессознательными движениями она зарылась своими ручками в мягкие волосы Феанора, разглаживая их, перебираясь пальчиками к шее, с нажимом проводя ими вниз по коже, забираясь под его одежду. Её прикосновения действовали как затмение, обволакивая остатки здравого разума тёмной гущею, полностью затуманивая все мысли одним лишь желанием. Принц глухо зарычал, после чего одним резким движением поднял Нерданель на руки и вопреки обжигающему вожделению очень бережно уложил её на кровать, застеленную белыми шёлковыми простынями, лёгкими и мягкими, подобно облакам.
Положив обе руки по разные стороны её лица, Феанор навис над ней и на минуту замер: совершенно обескураженный её красотой и дурманящей атмосферой всего происходящего. Её безудержная красота, казалось, пьянила воздух, от того с каждым вздохом ему становилось всё труднее дышать, а голова шла лёгкими оборотами. Её густые волнистые волосы беспорядочно раскинулись по белым простыням, в полумраке ночи они казались тёмными, совсем как небо над ними. Феанор прикоснулся к лёгшей на её лицо пряди, а затем аккуратно отвёл её, наслаждаясь её шёлковой мягкостью, затем наклонился и вновь, уже бережным, ленивым поцелуем впиваясь в губы любимой. Она дугой выгнулась ему навстречу, словно умоляя поскорее избавить от столь наскучившего платья. Принц нолдо едва ли не разорвал его в своей нетерпеливости, чем вызывал у Нерданель тихий смешок и яркий румянец на её всегда бледных щеках. Когда любимая осталась перед ним обнажённая, он приложил правую руку к низу её живота, чувствуя, как внутри неё пульсирует желание. Затем наклонился к её груди, обжигая горячим дыханием солнечное сплетение, он мягко поцеловал отвердевший сосок, а затем слегка прикусил его, от чего с приоткрытых губ Нерданель слетел полный истомного наслаждения протяжный стон.
Прогнувшись до лёгкой боли в спине, Нерданель обвила своими ногами поясницу мужа, тонкими руками обнимая за шею, притягивая к себе.
— Я ждал тебя целую вечность, — перед тем как наполнить её, притужно шепнул ей прямо в ухо Феанор, а затем легонечко укусил мочку, отчего по её телу током пронеслась дрожь.
— Ты столько не прожил, — едва помня себя от счастья и желания, с широкой улыбкой ответила Нерданель и закрыла глаза, полностью проваливаясь в мир их обоюдной страсти.
Их тела сплетались воедино среди лихорадочно разбросанных подушек и скомканных простыней. Одежда вперемешку с одеялами валялась на полу в совершенном беспорядке, пока они двое наслаждались друг другом. В неверном свете ночных светил, что тускло пробивался сквозь окно, сверкали бисерины пота на их разгорячённых, уставших от пыла тел. Ни трель заливающихся в своих песнях ночных птиц, ни звуки всё ещё играющей музыки доносящей откуда-то издали, ни спёртый удушающий воздух покоев — ничто не существовало сейчас для этих двоих, что полностью погрузились в мир своих чувств, касаясь фэа друг друга, предаваясь своим желаниям снова и снова.
Когда разнесся последний, уставший свист ночной птицы, а дневные светила начали сменять ночные, Феанор, дойдя до своего пика, резко изогнулся, из последних сил громко простонав. Изнеможённый от слишком пылкой ночи чувств, Феанор без сил прилёг на пышную грудь любимой, переводя сбитое дыхание. Запуская руки в шёлковые волосы мужа, Нерданель прижимала его к себе, перебирая мягкие локоны. Вопреки безмерной усталости, ей вовсе не хотелось спать, не хотелось, чтобы эта прекрасная ночь находила свой конец.
— Сколько ты хотел бы детей? — устремив свой взгляд в чёрную макушку мужа, приглушенно прошептала дочь Махтана, словно сама боялась своего вопроса.
Уже было задремавший нолдо резко распахнул глаза, тем не менее не поднимая взгляда на любимую, смотря перед собой куда-то в небытие. От этого вопроса его сердце с глухим стуком провалилось куда-то вниз, к пяткам, точно до смерти перепуганное. Феанор в самом деле испугался. От разговора о детях, в голову лезли вспоминания печальной судьбы его матери и больше всего он боялся, что должен будет потерять одно дорогое для него создание ради другого. Он не представлял, как должен пережить потерю Нерданель. Принца нолдор нельзя было назвать сентиментальным, или особенно романтичным эльфом, но, обладая тяжёлым характером, никого близко к себе не подпуская, он тем сильнее привязывался к тем немногим, кому всё-таки удавалось достучаться до его одинокой души. Он не гулял с Нерданель тёмными ночами, не писал ей стихи, не посвящал музыку, даже не говорил о своей любви на каждом шагу, начиная и заканчивая длинными признаниями каждый день. Но в душе своей он любил её, так глубоко и страстно, что огня его чувств было бы достаточно, дабы сжечь весь светлый Аман. Сейчас Нерданель была ему дорога, практически так же сильно как и отец и едва ли найдётся в этом мире кто-то или что-то, способно заменить ему их обоих, поэтому от мысли о жизни без Нерданель, Феанор готов был дрожать, совсем как маленький, запуганный ребёнок.
— Не рановато вести такие разговоры после первой брачной ночи? — он пытался свести этот разговор к шутке, скрывая за своей несерьёзностью страх, расшевелившийся глубоко внутри груди.
— И всё же, — накручивая тонкую прядь тёмных волос себе на палец, настойчиво проговорила Нерданель, нежно целуя подле волос мокрый от пота лоб возлюбленного.
— Хочу семь сыновей! — подняв свою голову и смотря прямо в зелёные глаза жены, торжественно заявил принц нолдор, после чего рассмеялся, заметив слишком густо проступивший румянец на лице своей драгоценной. Наклонившись к её лицу, он запечатлел на красных щеках лёгкий, невесомый поцелуй, а затем снова прислонился к груди, устало прикрывая отяжелевшие веки. А Нерданель ещё долго лежала без сна, задумчиво поглаживая широкую спину Феанора.
