Сердце из чистого Золота

      Прохладный ветер утра сметал крохотные песчинки, что слетали с белоснежной лестницы, ударяясь в маленькую, ничем непримечательную коробку. Лауриндиэль заметила её сразу же и остановилась на половине пути к дому, озадаченно оглядывая неизвестный предмет. Осмотревшись вокруг, она не заметила никаких следов пребывания здесь кого-либо. Да и кто мог здесь быть? Её дом — одно из заброшенных мест, в которое могут прийти разве что Нерданель или Феанор. Но едва ли кто-то из этих двоих стал бы таиться. Скорее, они с шумом, громкой речью и активной жестикуляций вручили бы ей подарок и при этом потребовали немедленно осмотреть его и оценить.       В голове роилось множество вопросов, на которые нисси не могла найти ответы. Осторожно и бережно, словно эта коробочка нечто очень опасное, ваниа взяла её в свои руки и медленно приоткрыла, заглядывая внутрь. От увиденного сердце глухо стукнуло, пуская по телу дрожь испуга, а в голове родилось ещё тысяча вопросов. Лауриндиэль резко развернулась, точно почувствовала чье-то присутствие рядом, но за спиной был лишь овеянный покоем и пустотой двор. Залитый яркими лучами дневных светил, он стоял, тихий и уютный, не выдавая присутствия кого-либо здесь.       Этот кулон был прекрасен, словно сам Ауле приложил свои таланты к этой замечательной работе. Жадно впитывая в себя лучи светил, он с удвоенной щедростью отдавал их обратно яркими бликами, что в невероятной игре света перекатывались по поверхности ярко-зелёного сапфира округлой формы. Лауриндиэль никогда не испытывала особой страсти к украшением, но это очаровывало её, точно владея своей собственной магией, способной подчинять волю эльфов. Эллет почувствовала искушение, которое сладким голоском всё нашёптывало ей примерить изысканное украшение и полюбоваться его видом на собственной груди.       В этот же миг эльфийка решительно захлопнула коробку и прошагала в дом. Всё казалось каким-то неправильным, даже неприличным. Такое украшение это не просто невинный подарок друга. Это даже не признак симпатии. Такое дарят только те, в душе которых бурлят серьёзные чувства и горит любовь, способная прожить бессмертную жизнь эльфа. И только тем, кого избрали, раз и навсегда. А Лауриндиэль даже представить не может, от кого он и в целом не до конца уверена, что эта прекрасная вещь именно ей предназначалась.       Поставив дивную коробочку на тумбочку у зеркала, ваниа присела рядом, заглядывая в своё мутное от припавшей на зеркало пыли отражение. Взяв первую попавшуюся под руку тряпочку, эльфийка аккуратно вытерла зеркало и взглянула на себя. Встревоженная и грустная, по эльфийским меркам сейчас она совсем не красивая.       Но ведь прекрасный сапфир смог бы украсить тебя, стирая грусть с твоего бледного лика?       Взгляд зелёных глаз вновь упал на коробочку. Словно завороженная, эллет потянулась к ней, приоткрыла и ахнула. Сейчас кулон казался ещё красивее, а хитрые сплетения цепочки поражали, до самых оснований души. Лауриндиэль несмело, словно украшение ядовито, притронулась пальчиками к тонким сплетениям и почувствовала восторг, что мурашками пробежался по коже. Она чувствовала, сколько любви, нежности и заботы было вложено в это замечательное изделие и уже не могла сопротивляться соблазну надеть его. Оглядевшись, будто бы в этом доме мог кто-то быть, эллет по-злодейски быстро надела украшение на шею и повернулась к зеркалу, замирая. Оно не могло предназначаться для кого-то другого. Его создавали специально для неё, под её глаза и золотистые волосы.       Сверкая роскошью и мастерством, оно лежало на её тонкой шее, идеально гармонируя с сапфировыми глазами. Насыщенно-тёмного цвета золото очень выделялось на бледной коже и сразу же бросалось в глаза, очаровывая своими дивными сплетениями. Это украшение казалось не каким-то элементом наряда, а неотъемлемой частью самой эльфийки, без которой её саму трудно представить.       Как обычно громкий и уверенный стук застал эльфийку врасплох в то время, как она крутилась перед зеркалом, не в силах оторвать взгляда от прекрасного сапфира, сияющего на её груди. В своём собственном доме она перепугалась так, словно её застукали за кражей во дворце Финвэ. Непослушными руками, пальцы которых то и дело дрожали, не в силах справиться с тонкой застежкой, нисси суетливо сняла украшение с шеи и с перепугу небрежно кинула его на тумбочку у зеркала, бросив сверху на него тряпку, точно он ворованный.       Она поспешила открыть дверь, даже не задумываясь над тем, что вид у неё сейчас перепуганный и суетливый и это заметил бы каждый, даже особо не приглядываясь. На пороге стояла Нерданель, как всегда сияющая и яркая, она так и излучала тепло и жизнь, словно носила в себе бесконечный сосуд самых тёплых и приятных эмоций.       — Нерданель?       Присутствие счастливой невесты в её доме очень удивило ваниа. Она представляла себе, что снедаемая тревогой и предвкушением, динет будет носиться во всю, делая последние приготовления. Но дочь Махтана выглядела так, словно это вовсе не она завтра станет принцессой нолдор. Счастливая, почти что беспечная, она не выдавала и тени тревоги или смятения, напротив излучая уверенность и решимость. Такой и должна быть королева.       — Уж точно не Феанор, — засмеялась эльфийка и, схватив ваниа за руку, вовлекла её в дом, закрывая дверь. Заговорщически улыбнувшись, динет приблизила своё лицо к перепуганному лицу подруги и тихо шепнула, будто бы их мог кто-то услышать. — Я вся сгораю от любопытства, поэтому примчалась к тебе, как только выдалась свободная минутка. Рассказывай же, что он тебе сказал, как прошла ваша встреча? Я хочу знать всё до малейших подробностей.       Её зелёные глаза сейчас казались тёмными, совсем как карие, но в то же время они горели живым интересом, будто речь сейчас идёт о самом важном, что может быть в жизни эльфийки. Её не по-женски сильная рука крепко сжимала хрупкое запястье подруги, словно этим Нерданель пыталась ускорить ответ подруги, но сама Лауриндиэль лишь недоуменно смотрела на неё, искренне не понимая в чём дело.       — Встретилась, — эллет сделала паузу, в последний раз тщетно пытаясь понять, о ком или о чём идёт речь, — с кем? — добавила она, когда в голове по прежнему не нашлось ни одного правдоподобного ответа.       Нерданель отпустила руку эллет и посмотрела на неё удивлённым взглядом, что в принципе бывало с ней весьма редко, ведь дочь великого мастера привыкла особо ничему не удивляться.       — Или ты очень хорошо меня обманываешь, или я сама прекратила понимать ситуацию, разве с тобой ничего сегодня утром не случилось? Ты никого не встречала и ни с кем не разговаривала?       — Я всего лишь ухаживала за садом, — тут Лауриндиэль запнулась, а её бледные щеки в мгновение покрылись лёгким румянцем, а взгляд как бы невзначай пристыженно опустился вниз, тщетно пытаясь скрыть проявившееся в глазах смятение.       — Ты точно-точно никого не видела, ни с кем не разговаривала и не заметила в этом дне абсолютно ничего странного? — игриво приподнимая правую бровь, всё более напористо спрашивала динет, склоняя голову, дабы заглянуть подруге в глаза. Но каждый раз, когда Нерданель почти пересекалась взглядом с ваниа, та пристыженно отводила взгляд в другую сторону, а то и вовсе отворачивалась, чем явно выдавала своё излишнее смущение.       Нерданель понимала, что подруга явно что-то скрывает и сгорала от любопытства, но заставить её говорить не могла, даже не хотела. Дочь Махтана видела, насколько одинокой эльфийкой является Лауриндиэль и всей душой желала стать ей другом. Показать, что она не одна в этом мире и в светлом Амане всегда найдутся те, кому можно открыться, кто готов разделить печаль и поделить радость. Хотела, но читала в зелёных глазах лишь затравленную горечь, укреплённую молчаливым недоверием. Нолдо и представить себе не могла, что в одном из светлейших родов эльдар можно быть несчастным.       — Лауриндиэль, — сбавив шутливые тоны, по-матерински мягко проговорила динет, легко опустив руку на её плечо, — ты можешь поговорить со мной о чём-угодно и когда-угодно, я всегда пойму тебя.       В этот миг ваниа подняла взгляд и посмотрела на нолдо таким взглядом, каким обычно утопающий смотрит на своего спасителя. Взглядом абсолютной благодарности и безропотного счастья. Их зрительный контакт длился недолго, Лауриндиэль коротко кивнула и вновь отвела взгляд, в нервном движении затеребив золотистый пояс нежно-голубого платья.       — День сегодня по-особенному красивый и грустный, — всё тем же мягким голосом прошелестела Нерданель, поворачиваясь лицом к окну, отчего лучи светил упали на её огненно-рыжие волосы, придавая им более яркого оттенка. Застывшая и спокойная, с абсолютным порядком в мыслях и душе, сейчас она казалась по-величественному прекрасной, как истинная королева нолдор. Она должна стать королевой, но Лауриндиэль видела, что не для этой роли создал её Эру.       — Мне хочется в последний раз прогуляться вот так, с подругой. Я знаю, что уже не свободна, но тем не менее завтра утром я буду замужем и никогда более к моей жизни не вернётся то, что я имею сейчас. Я надеюсь, ты составишь мне компанию?       Лауриндиэль удивляло, что Нерданель, всеми любимая, окруженная уважением, лаской и восхищением, просит об этом именно её, но тем не менее почувствовала, как в сердце расцветает радость. Она счастлива от того, что невеста любимого друга оказала такую честь именно ей и собиралась сделать всё для того, чтобы светлая динет не пожалела о своём выборе.       Это была довольно странная прогулка. Нерданель словно специально избегала мест, где могли густо скопляться эльфы, лениво ходя по околицам и бросая фразы, которые Лауриндиэль не могла понять. Ваниа считала, что и не поймёт их, когда не познает любовь и не окажется в том дне, что станет последними часами ожидания собственной свадьбы. В своей неспешной прогулке они отошли к усеянному цветами и ярким светом светил лугу, посреди которого неспешно бежал звонкий ручеек с кристально-чистой водой.       — Подруги невесты любят сплетать венки из цветов, у каждого из которых есть своё значение. А затем пускать их на воду, в надежде, что в их любви воплотится всё то, что было в этих цветах, — присев возле застенчивых цветов ландыша, нисси с небывалой бережностью коснулась пальцами маленьких колокольчиков, что нежно очаровывали взгляд.       — Когда-то давно и я была подругой невесты, мы гуляли с другими эльфийками, собирали цветы, звонко смеялись и говорили, чего мы ждём от любви. Я даже не помню, какие цветы я вплетала в свой венок и чего ждала. Но образ гордого гладиолуса с вызывающе-пурпурными лепестками до сих пор стоит перед моими глазами. Гладиолус значит благородство. Хотела ли я, чтобы любовь моя была благородна? — в её улыбке отображалась нежная палитра чувств, что вызывал в ней возлюбленный, — если да, то моё желание нашло место в реальности. В Амане хватит искать эльфа более благородного, чем Феанор. Но я думаю, — при этих словах Нерданель отвела взгляд от ландыша и с улыбкой посмотрела на подругу, — что тебе стоит сплести венок, ведь ты следующей выйдешь замуж, — нолдо весело подмигнула подруге, от чего та лишь смущённо опустила голову.       Взгляд сапфировых глаз метался от одного цветка к другому, она лихорадочно искала тот единственный, который подскажет ей, чего она сама хочет. Ваниа знала, что большинство эльфов учатся любви у своих родителей. Они наблюдают за ними и решают для себя, чего желают в браке больше всего и что будет поддерживать страсть в их сердце долгими, казалось бы вечными столетиями жизни эльфа. Хотела ли она от любви вечности? Перед глазами появился образ вечно-печального отца. Ей вовсе не хотелось любви столь страстной и пламенной, что она испепеляла бы душу дотла. Она не хотела любить так, чтобы изголодавшиеся чувства принялись съедать её изнутри, не оставляя и капли эмоций или сил для неё самой. Ваниа однозначно не хотела, чтобы любовь, какой богатой, приятной или сильной она ни была разрушила всё, что есть в её маленьком, внутреннем мире, который эльфийка столь бережно носит в себе. Ноги сами принесли её к белоснежным хризантемам, непозволительно пышные лепестки которой очаровывали, вызывали восхищение своей исключительной формой.       Хризантема цветок очень сильный. Он прорастает в холоде, темноте, сухости и в самых что ни на есть неблагоприятных условиях. Даже сорванный, без воды и ухода он неделями остаётся всё таким же живым и красивым, словно ему нипочём все мировые беды. Хризантема символизирует мудрость, долголетие и здоровье. Робкими шагами, словно идёт к священному, Лауриндиэль приблизилась к пышным бутонам и аккуратно коснулась лепестков, закрыв глаза. Она почувствовала, сколько не угасающего света горит внутри этих цветов. Этот свет живой и тёплый, словно светлячки в кромешной тьме. Да, это именно то, чего она желала бы от своей любви. Ваниа больше всего хотела, чтобы её любовь была здоровой, не истощала ни духа, ни тела; чтобы она была умной и не толкала на отчаянные, глупые поступки, сея лишь боль и ужас последствий вокруг; и долголетней, не остывая, как угасшая свеча.       Размышляя над этим, эллет ловкими движениями сплетала венок, бережно украшая его белыми цветами хризантемы. Венок получился красивым, даже жалко было пускать его по воде, но всей душой пожелав мудрой любви и милости Эру, ваниа бережно опустила его в гладь воды и долго смотрела, как медленным потоком его уносит вдаль.       — Хризантемы? Весьма странный выбор, — задумчиво кинула Нерданель, глядя вслед уплывающему венку.       Лауриндиэль хотела сказать подруге, что в этом мире есть вещи, которые никогда не осознает эльф, чьи родители или близкие не застали мук любви, но промолчала. Это могло казаться обидным, а ваниа не желала причинять обиду ни Нерданель, ни кому-либо в светлом Амане вообще. Немного постояв на лугу в объятиях тёплого ветра, эллет развернулись и неспешной ходкой отправились во дворец Финвэ. Ваниа должна была провести с динет почти все последние часы до свадьбы.       Вечером она расчесывала её волосы. Ласково и трепетно, словно она родная мать нолдо. Сияющие рыжие волны чем-то напоминали море, такие же неугомонные, волнистые, завораживающие. И в то же время они были подобны небу, поражая своей мягкостью.       — Что ты чувствуешь сейчас, Нерданель? Волнуешься?       — Я не могу сказать, что волнуюсь, — нолдо пристально посмотрела на себя в зеркало, медленным движением поправляя переднюю прядь волос, а затем подняла взор к подруге, заглядывая прямо в глаза, — но я чувствую что-то неспокойное, что маленьким камнем залегло в груди. Оно почти неприметное и никак меня не беспокоит, но стоит замереть, прислушаться к ощущением и начинаешь чувствовать слишком отчётливо, что сердце что-то непривычно тяготит. Возможно, это обычные переживания невесты, ведь пусть я и привыкла никогда не волноваться и держать себя в руках, замужем я всё-таки впервые и тревожные чувства должны быть в моём сердце.       Но уснуть Нерданель всё-таки не смогла. То и дело ворочаясь в кровати, эльфийка не находила забвение в сне, поэтому решила поискать его в разговоре с подругой. Нолдо видела, как измотана Лауриндиэль и не могла не заметить, что на её сердце лежит какая-то тень, но упорно разговаривала обо всём на свете, за разными темами пытаясь приглушить и свои, и её переживания. А утром, когда служанки пришли готовить невесту к свадьбе и Лауриндиэль была вынуждена покинуть подругу, Нерданель почувствовала грусть: ей хотелось, чтобы ваниа оставалась с ней до последнего. Только ей одной хотелось доверяться, от неё исходили свет, доброта и понимание. Она из рода, который больше всех обожаем светлыми Вала и нолдо подумала, что ваниар в самом деле сродни Валарам.       Лауриндиэль была готова к празднеству. Лёгкое лиловое платье с тонкой золотой вышивкой обхватывало её стройное тело, подчеркивая удивительную бледность кожи и насыщенный цвет золотых волос. На ней было минимум украшений, ведь эльфийка всегда была более склонна к простоте и как можно более природной красоте, не завешивая себя излишне золотом или другими драгоценностями. Да и считала, что будучи обычной эльфийкой, далёкой от благородных не имела права одеваться и выглядеть, как королева или приближённая к ней по происхождению. Лауриндиэль была сейчас как дикий полевой цветок — простая и красивая, по-своему нежная и привлекательная. Но несмотря на свою любовь к простоте, ваниа смотрела на ожерелье, не в силах бороться с соблазном. Брала в руки украшение, нежно водила по нему пальцами, точно оно живое, вновь и вновь прикладывая к своей шее и думая, что будет с ним всех прекраснее.       Но в то же время неумолимый страх окутывал её сердце. Она всё думала, не будет ли слишком неприлично надеть такую вещь? Она ведь даже не знает, кто ей это подарил и точно ли ей оно предназначалось? Нерданель вчера точно дала понять, что знает ответы на все её вопросы, но эллет отчего-то боялась говорить об этом. То ли от смущения, то ли от страха получить ответ. С одной стороны ей даже хотелось оставаться в неведении, пребывая в сладостных размышлениях о том, кто бы мог сделать ей столь ценный подарок. Всё для себя решив, Лауриндиэль всё же надела ожерелье и отправилась на свадьбу. Пора.       Она ждала свадьбы своих друзей даже сильнее, чем они сами. Проводя каждый день в служении Манвэ и Варде, она мечтала о приглашении, словно кроме него ничего вокруг не существует. Точно эта свадьба единственное важное событие в её жизни. Но сейчас, стоя среди остальных гостей, ваниа чувствовала себя одинокой, совсем как сорняк в саду прекрасных цветов. Слишком остро ощущалась тоска по отцу, совсем как жажда в пустыне. До слёз хотелось увидеть его рядом, его холод и вечно печальное выражение лица вселяли бы спокойствие, непоколебимую уверенность в себе. Но отца не было рядом и ей приходилось стоять одинокой в толпе и смотреть на счастливую пару.       Нерданель нельзя было назвать красивой эльфийкой, но сейчас она была прекраснее, чем кто-либо из присутствующих здесь. Внутри себя она носила украшение значительно красивее одежды или золота — это живая любовь к Феанору, что делала эльфийку прекрасной и сияющей, как залитый солнцем бриллиант.       А Феанор сейчас был ещё более величественным и красивым, чем обычно. Он словно разом повзрослел на несколько столетий, отточив в себе мудрость, спокойствие и королевский шарм. Уверенный, прямой и прекрасный, он выглядел истинным правителем, за которым хотелось идти, которому хотелось быть верным всю вечность.       По традиции эльдар, мать невесты должна была вручить жениху подарок. Эльфийка, приведшая в этот мир Нерданель выглядела робкой и нежной, совсем как ребёнок. Вопреки горячему и сильному нраву своей дочери, она казалась слабой и хрупкой, словно дочь впитала в себя всю её энергию. Она подарила Феанору самоцвет на цепочке. В нём кажется не было ничего особенного, но от одного взгляда на драгоценность становилось понятно: такое носят только короли. Владыка Финвэ, сейчас казалось отдавший всё своё величие первому сыну, подарил невесте ожерелье, что соткано из света звёзд. При его виде замирала каждая эллет, очарованная переливчатой игрой света, отражающейся на белых камнях. Оно было прекрасно, словно для самой Варды создано.       Лауриндиэль казалось была полностью поглощена красотой королевского ожерелья, как краем сознания почувствовала на себя слишком пристальный взгляд. Она ощущала его физически, сжимаясь от его скольжения по телу. От такого избытка внимания её дыхание сбилось и она начала искать взглядом того, чьё усиленное внимание вызвала своей скромной персоной. Она бегала взглядом от эльфа к эльфу и казалось, что абсолютно никто не обращает на неё внимания и все поглощены молодоженами и их сверкающей красотой, пока не увидела знакомые чёрные глаза.       Сейчас Курумо был сам на себя не похож. Одетый в чистые сверкающие голубизной одеяния, с аккуратно заплетёнными волосами и вымытой смуглой кожей, он был совсем не тем испачкавшимся захудалым мальчишкой, что стоял перед ней на пороге. Скорее он выглядел молодым, живым и полным энтузиазма майа, которого ждёт великое будущее. Лауриндиэль залюбовалась бы им, но её пугал его взгляд. В чёрных глазах читался почти что фанатический восторг, словно он видит перед собой как минимум самого Эру, а широкая улыбка, обнажающая ряд идеально-белых ровных зубов, казалась безумной, словно в организме майа случился какой-то сбой и его лицо не способно на другую мимику, кроме этого пугающего выскала. Майа не трогали сейчас ни прекрасные молодые, ни владыки Манвэ и Варда, ни короли ваниар и нолдор, он неотрывно смотрел на кулон на её шее, словно только он и имел для него значение, что заставляю ваниа смущённо ёрзать, не находя себе места. Лауриндиэль никак не могла понять причину такого страстного внимания к своей персоне. Хотелось бы верить, что он как кузнец восхитился кулоном, увидев в нём прекрасную работу. Она всё же думала, что он при всей своей прелести аж такого восторга не заслуживает.       Курумо был счастлив. Казалось всего Амана недостаточно для того, что уместить в себе всю ту радость, что так и излучал молодой майа. До этой свадьбы он бродил мёртвой тенью, совсем не ел и всё думал о своей возлюбленной, мечтая увидеть её хоть краем глаза, ни на что уже особо не надеясь. Он настолько обезумел, что даже не слышал криков разъярённого Ауле по возвращению в мастерскую, хотя ругань Ауле не слышно было разве что в царстве Намо. Он настолько хотел увидеть её, что готов был лететь на свадьбу испачканный, в грязном рабочем костюме, совсем не задумываясь над внешним видом. Благо Майрон остудил его пыл и сумел заставить хоть немного привести себя в порядок. На празднество они шли вместе, но огонь нетерпения испепелял душу Курумо. Каждый шаг — ожог и ему было не в силу терпеть это, поначалу он то и дело подгонял Майрона, умоляя идти быстрее, хотя быстрее уже означало — бежать что есть сил, чем Майрон собственно совсем не хотел заниматься, отнюдь не разделяя безумия молодого друга. И в конце-концов Курумо не выдержал и побежал, оставляя Майрона где-то позади. Он немного опоздал, так как родители уже вручили своим детям подарки и за минуту начнётся праздничный пир, но это его не огорчало. Втиснувшись в ряды, он тут же принялся искать глазами возлюбленную, метаясь взглядом от одной эльфийке к другой. Ярко-золотые волосы практически сразу же нашлись в толпе. Сверкая всеми оттенками тёплой палитры, они слишком выделялись среди других, почти что насилу привлекая к себе внимание. Не слишком заботясь о вежливости и приличии, молодой кузнец принялся протискаться сквозь толпу, точно безумный, не видящий преград на своей цели. И когда Лауриндиэль была уже достаточно близко для того, чтобы он смог разглядеть сверкающий на её шее кулон, Курумо почувствовал, как его парализует от счастья. Его чувства были сродни страху: сердце провалилось в пятки, руки пробила мелкая дрожь, а по телу потекли импульсы, будоражащие кожу. Вне себя от всепоглощающей радости, Курумо позабыв обо всём хотел лишь одного — броситься к ней и обнять, так крепко и сильно, чтобы кольцо их объятий никогда не расцеплялось и она навеки осталась прижатая к его груди, к его до боли влюблённому сердцу.       Одержимый своим безумием, он сделал шаг вперёд и даже вытянул руку навстречу к любимой, как её ловко перехватила тонкая, но сильная горячая рука Майрона. В этот миг дурман безумия испарился, как развеянным ветром дым, а кузнецу стало стыдно за свои лишенные рассудка порывы. Он посмотрел в глаза цвета топлёного золота. Они кажутся такими горячими, но за ними не видно ничего, кроме льда и холода. Золотые волосы как всегда идеально уложены, вид серьёзные и собранный, губы тонко сжаты, ничто в нём не выражало каких-либо эмоций, но Курумо всей душой чувствовал немой вопрос, парящий над ними в воздухе.       — Она здесь, — только и прошептал опечаленный Курумо, опуская их руки и кидая несмелый взгляд в сторону Лауриндиэль, что отступила назад, пытаясь спрятаться от него самого же.       Майрон лишь приподнял бровь, внимательно посмотрел на вновь ставшего таким глупым и безумным ученика, а затем проследил за его взглядом, поддавшись любопытству. Что такого в этой эльфийке, что она хуже яда сводит с ума? Золотые волосы он заметил сразу. Безусловно, это она. Сияющая и нежная, она казалась звёздным небом над пустыней. Поднимаешь на неё взгляд и забываешь обо всём, даже о пожирающей тело жажде, а голова идёт кругом, обескураженная возвышенной красотой. Её бледная кожа, как пена морских волн, была чистой и нежной, как тончайшая работа искусного мастера и сама она казалась вовсе не живой. Застывшая и ровная, как идеальная скульптура. Лишь только глаза, насыщенно-зелёные, словно впитали в себя контраст самой природы, говорили о том, что внутри этого тела теплится пламенное сердце, что таит в себе сотни живых, пульсирующих чувств. Майрон с непривычной для себя яростью откинул руку Курумо и отвёл взгляд. Сверкающий кулон на её груди раздражал, казался кривым и неумелым, как худшая работа самого бездарного ученика. Хотелось сорвать её с тонкой шеи, выбросить куда-то в воду, чтобы он утонул навеки и никто больше не видел этого позора.       Начался пир. Венчающиеся эльфы начали свой первый танец, вовлекая за собой остальных гостей. Первый танец считался судьбой, многие влюблённые эльфы впервые в жизни приглашали своих возлюбленных на танец или вовсе заговаривали с ними впервые, набираясь смелости намекнуть на свои чувства. Этот танец очень многое значил для совсем ещё юных, только-только вступающих в жизнь эльфов. Майрону было не до этих глупостей. В сторону Лауриндиэль он больше не смотрел и кажется совсем ничем вокруг не интересовался, пока не заметил своего ученика, шагающего в сторону Лауриндиэль. Его шаги были настолько медленными и неуверенными, что казалось пока он дойдёт до неё не только танец, но и всё празднество подойдёт к концу. Жёлтые глаза с вниманием впились в ученика, улавливая каждое его движение. С каких пор Курумо начал раздражать? Каждый его шаг молотком бил по нервам и Майрон гневно сложил руки на груди, демонстративно отводя взгляд в сторону. С усиленным вниманием он принялся разглядывать кружащуюся в танце Нерданель, что была полностью поглощена Феанором, ни на минуту не отводя от него полного любви взгляда. Так и не найдя в ней предмет достаточно интересный для своего внимания, он вновь зацепился взглядом за Лауриндиэль, которая уже заметила подходящего к ней Курумо и внимательно смотрела на него, выжидая, что будет дальше.       Поддавшись непонятному даже для себя порыву, Майрон тут же тронулся с места, в несколько шагов сократив расстояние между ним и Лауриндиэль и, буквально загородив собой уже было поклонившегося в приглашении Курумо, протянул эльфийке свою руку.       — Вы не посмеете отказать в танце одному из лучших майа, прекрасная эллет.       Его глаза открыли для неё новый мир. Мир холодного, застывшего светила. Оно не обжигало своими лучами, напротив подобно радуге завораживало, не давая и шанса отвести взгляд. Всё в этом мире преклонялось перед этим солнцем и эллет, попавшая под его магию, словно кукла протянула безвольную руку и вступила с ним в танец.       Ваниа не умела танцевать. Проводя больше времени за уроками у Йаванны и Варды, она так и не научилась искусству танца и сейчас была натянута как пружина, чувствуя, насколько уступает незнакомому майа. Майрон же был как пламя — извивающийся, чарующий, яркий. Его движения были плавными, естественными, словно сама природа им движет. Точенное мастерство виднелось в каждом шагу, в каждом взгляде, в каждом движении тела. Завороженная им, эльфийка даже не замечала, что танцующие вокруг пары замедлились, повернув головы в их сторону, любуясь великолепным Майроном. Но как и всё прекрасное, этот танец быстро закончился. Когда музыка утихла, майа приложил руку к груди и почтительно склонился.       — Спасибо за танец, прекрасная эллет.       Он кинул на неё мимолётный, отстранённый от всего взгляд и развернулся, быстро исчезая в толпе. Эльфийке казалось, что вместе с ним с этого праздника уходит свет, погружая её в холодную темноту.