Сага о советском человеке

−Братья начнут биться друг с другом, родичи близкие в распрях погибнут; тягостно в мире, великий блуд, век мечей и секир, треснут щиты, век бурь и волков до гибели мира; щадить человек человека не станет. Бог обманов и колдовства вздрагивает от тихого прерывистого голоса, прозвучавшего, казалось, в его же голове. Смутный, далекий совершенно определенно человеческий, он почему-то твердит строки из Прорицания вёльвы. Самые пугающие строки. Локи скользит ладонью по магическому шару. Голос доносится из Мидгарда. И тот, кто шепчет сейчас эти слова, стоит далеко за пределом человеческой жизни. За пределом отпущенных смертным сил. −Солнце померкло, земля тонет в море, срываются с неба светлые звезды, пламя бушует питателя жизни, жар нестерпимый до неба доходит. Голос теряется в ледяном ветре, насквозь продувающем заснеженную пустошь. Там холодно, словно в Йотунхейме. Локи прикрывает глаза и чувствует порывы железного ветра на обожженном лице, чувствует, как грудь разрывается от кашля, как не хотят сгибаться пальцы. −Вот прилетает черный дракон, сверкающий змей с Темных Вершин; Нидхёгг несет, над полем летя, под крыльями трупы пора ей исчезнуть. Голос затухает, как огонек костра на ветру, а бог находит, наконец, того, кто это шептал. У шепчущего нет лица, как нет и тела. У него только глаза. Огромные, темно-карие и почему-то все еще живые. Шепчущий поднимает голову к сверкнувшему меж туч холодному зимнему солнцу и растягивает губы в кровавой улыбке. Улыбка рождает изможденное осунувшееся лицо с выпирающими скулами. Лицо рождает худое, но упрямо-крепкое тело. А тело рождает человека. Молодого упрямого смертного. Смертную. −Меня зовут Ксения Александровна Каргопольцева. – шепчут окровавленные губы. – Я – человек.

***

Тело подчиняется неохотно, но все же подчиняется. Здесь нельзя ничего не делать. За ничего-не-делать кара стремительна. Это она усвоила твердо. Стоять нельзя. Надо двигаться. Пусть проклятая лопата трещит и гнется от соприкосновения с мерзлой землей. Пусть. Надо просто двигаться. Иначе – смерть. Как много здесь путей, конец которых – смерть. −Дудки. – выдыхает она. – Я не умру здесь. Не умру. Искорку жизни в изможденном теле держат всего три вещи. Три ее норны. Урд – здоровье. Верданди – упрямство. Скульд – память. Пока они при ней – она может жить. Здоровый молодой организм девятнадцатилетней девушки выдержит привычный ветер казахстанских степей. Упрямство заставит открывать глаза утром, смотреть на редкий солнечный луч, скользящий по бараку. Память не даст забыть, что она человек. Ксения Александровна Каргопольцева. Дочь ученого-культуролога. Дочь репрессированного. Сама репрессированная. −Давай же, Ксанка. – лопата вновь вгрызается в неподатливую землю. – Давай, родная. Ты выдержишь. Ты пока еще жива.

***

Локи интересно. Впервые за сотни лет интересно. Смертные дивно изобретательны в том, что касается истребления друг друга. Турсы могут им позавидовать в такой изобретательности. Люди одной страны, одного языка старательно и планомерно уничтожают своих же собратьев. Бог обмана негромко хмыкает. Все же, если приглядеться, разницу видно. У тех, что по другую сторону ограды, живые умные глаза. Женщины, запертые на ледяной пустоши, все как на подбор образованы, независимы. Человечны. У тех, что стерегут ограду, глаза мертвые. Они не думают, они исполняют. И Локи понимает. Те, кто стоят наверху, целенаправленно истребляют слишком хорошо думающих. Мужчин, женщин и их детей. Цвет своей страны. Забавно. Как много тогда останется тупых покорных марионеток, не способных и шагу ступить без указки Хозяина. Нет, люди определенно занимательные создания.

***

−Это ведь из «Старшей Эдды»? – шепчет, свешиваясь с верхних нар Леська. Ксанка ее знает. Ее ровесница. Прибилась к ней на этапе. В их бараке много совсем молодых. Самой старшей, Аглае, двадцать восемь. Остальным около двадцати. Только тоненькой хрупкой Леське восемнадцать. Ксанка знает, что родителей Леськи отправили на Север, а брата в детприемник. −Ты читала? Улыбаться трудно. Губы превратились в одну кровавую рану. Они лопаются от недостатка витаминов, от раздирающего кожу ветра, несущего снежную крупу. Только бы вместе со снегом не прилетело чего похуже. Заражения еще не хватало. −Угу. Сашка очень любил. Ксанка не знает, что сказать. Да и что тут говорить. В промерзшем бараке, на грязных нарах, замотанная в какое-то фантастическое еле греющее тряпье она вспоминает, как папа учил ее читать. Почему-то не по букварю, а по «Старшей Эдде». Как он любил слушать звонкий голосок единственной дочери, декламировавшей Прорицание вёльвы. Папа глубоко изучал предания Скандинавии. И привил любовь к ним жене и дочке. Леська сникает и исчезает в полумраке. Ксанка натягивает на голову рваную тряпку, призванную на роль одеяла, и закрывает глаза. От холода трясет. Только нечеловеческое усилие воли позволяет расслабиться, глубоко вдохнуть и плотнее прижаться к соседке. За тонкими стенами воет ветер. Или волки. Или все разом. Ветер привычен выросшей в Сталинграде. Но как же трудно вспомнить, что дом не за горами – за ледяной пустошью и скованной льдом Волгой. Город солнца, город детства. Вспоминается не Москва, где она училась в университете, откуда начались ее мытарства, а город, где она родилась и выросла. Город на Волге. Ветер все воет. Вступают в свои права новые сутки. Она на ощупь находит зарубки на занозистом дереве нар и тихо шепчет: −С днем рождения тебя, Ксань. Расти большая. 6 февраля 1938 года ей исполняется двадцать лет.

***

Новая партия прибывает на рассвете. Ксанка встречает их уже на поле и, закусив губу, качает головой. Непригодные. Такие, как она. Техническая специальность дает шанс выжить. Лагерю нужны инженеры. Все, кто умеет считать, чертить, имеет представление о том, как строить. А негодные – это учительницы, артистки, писательницы и иже с ними. Ксанка горько усмехается и слизывает с подбородка кровь. Кажется, это было в другой жизни. Бесконечно красивая умная Ксанечка Каргопольцева, бегло говорящая на английском, французском, немецком, читающая в оригинале Шекспира и Ронсара. Студентка московского института иностранных языков. Какой она казалась себе красивой и важной. Какой идеальной. Вот она – идеальность. Кому здесь нужны иностранные языки и европейская литература? Все книги описали при обыске и куда-то унесли. Сожгли, не иначе. И бесценного Шекспира XVIII века, и собрание стихов поэтов Озерной школы, и Данте. Ничего не оставили. Бережно хранимые сокровища стали еще одним гвоздем в крышку гроба профессорской семьи. −Quand vous serez bien vieille, au soir, à la chandelle, Assise auprès du feu, dévidant et filant, Direz, chantant mes vers, en vous émerveillant : Ronsard me célébrait du temps que j’étais belle.* Новичок удивленно подталкивает в бок товарища, указывая глазами на что-то бормочущую себе под нос девушку с плотно завязанными платком волосами. −Свихнулась, что ль? −Кто? Старший товарищ бегло скользит глазами по зэчке и мотает головой. −Не, эта нормальная. Какая-то профессорская дочка. Лопочет вечно что-то не по-нашему. Навроде стихов. −Молится, может? – предполагает новичок, одергивая собаку. −Вряд ли. – опять мотает головой старший. – Тут никто уже не молится. Новичок вновь переводит взгляд на девушку. Та, словно почувствовав, на миг поднимает лицо. У нее ясные карие глаза. И жуткая улыбка полопавшихся в мясо губ. Новичка передергивает, и он отворачивается.

***

Тихий плач слышно во всех углах барака. −Да заткнись ты уже. – бросает кто-то с верхних нар. – Спать не даешь. −Помолчи, Аглая. – отвечает ей звонкий голос. – Не видишь, плохо. −Кому тут хорошо. – ворчит Аглая, но спорить вслух не решается. Леська слышит внизу шорох. Ксаня Каргопольцева выскальзывает из-под худого одеяла и встает. Это она одернула Аглаю. Авторитет Ксани в их бараке силен. Что-то есть родное домашнее в этой высокой сильной девушке. В ее мягком успокаивающем шепоте, ласковых руках. Олеся морщится, вспоминая еле ползший по степи щелястый холодный вагон. Как ее трясло от сквозняков, но больше все-таки от страха. Как выворачивало наизнанку при виде того, что приходилось есть. В одну из душных холодных страшных ночей пришел ангел. У ангела было скуластое бледное лицо и темные глаза. И простое людское имя – Ксанка. Ксанка обняла крепкой теплой рукой, прижала к себе и сидела так до самого утра, напевая что-то с характерным французским грассированием. Леська французского не знала, но песня убаюкивала. Ксанка пересекает барак, присаживается на нары, с которых и слышался плач. Что-то тихо говорит, протягивает руку. Всхлипывания постепенно затихают. Леська роняет голову на смотанную тряпку, которая у нее и за подушку, и за платок, и за шарф. Ксанка не любит говорить о себе. Словно не хочет, чтобы ее прошлое маралось об это страшное настоящее. И иногда Леське кажется, что Ксанка и не человек вовсе, а ангел Господень. Только вот ангелов всех отменили в девятьсот семнадцатом. И советских ангелов не бывает. Бывают только советские люди. Кто они, эти люди? Те, которые там? Или те, которые здесь? У Леськи нет ответа.

***

Громкий, с надрывными хрипами, кашель будит весь барак посреди ночи. Ксанка подскакивает на нарах и уже привычно задается вопросом – почему все самое жуткое происходит именно ночью, когда темно и страшно, когда кажется, что совсем нет надежды? Кашляет недавно прибывшая Яна. У ее нар уже толпятся соседки. Сует нос и Аглая. −Это что, тиф? – звенящим голосом спрашивает она. – Ее надо убрать отсюда. −Бог с тобой. – сердится Ксанка. – Какой тиф, если нет вшей? −И слава богу, что нет. – шепчет ничуть не успокоенная женщина. Ксанка касается ладонью лба Яны. Он пылает. Но девушку бьет озноб. Светлые глаза подернуты пеленой, как у совы. Тогда Ксанка осторожно разматывает многочисленные одежки и внимательно осматривает худую впалую грудь и живот. Высыпаний нет. Слава богу. Яна снова заходится душераздирающим кашлем и хватается за грудь. Брови Ксанки сходятся на переносице. −Яна. – негромко, но настойчиво зовет девушка. – Болит в груди? Та слабо кивает и вновь кашляет в платок. Ксанка прикусывает губу и привычно слизывает кровь. Час от часу не легче. Леська робко трогает ее за рукав. Девушка переводит на нее усталые темные глаза. −Подозрительно похоже на воспаление легких. – едва слышно шепчет Ксанка. У Леськи перехватывает дыхание. Это значит – Яна обречена.

***

Ветер разгоняет тяжелые снежные тучи. Ксанка щурится на острую синеву бескрайнего степного неба. Это не весна. Даже не преддверие. Просто крохотная передышка для изголодавшихся по теплу. Февраль уже на излете. Но впереди март. А сколько из них больше не увидят весну. Слишком много, чтобы запомнить всех. И все-таки она помнит. Если не она, то кто же? −Анна Андреевна Костровцева. Елизавета Степановна Воловская. Марина Алексеевна Кузеванова. Яна Михайловна Мороз…

***

Девочку Локи даже немного жалко. Умная, слишком умная для своего времени и своей страны девочка. Ей бы родиться в другую эпоху. Когда править будут сильные образованные женщины. Жалко, что молоденькая девушка, воспитанная, знающая языки, историю, литературу, так бездарно умирает посреди степи. Бог хитростей касается пальцем ее лица в отражении шара. Сплети норны свою нить чуть иначе, и девочка стала бы великой. Но всего ее величия хватает только, чтобы заслонить собой пустую, ничего не представляющую из себя девчонку. Упасть вместо нее в колючий снег, окрашивая его в так любимый Тором алый. И остаться лежать неподвижной сломаной куклой. Тенью своего возможного величия. Нет, Локи не жалко девочку. Ему жалко бездарно потраченные возможности. Бог коварства отворачивается от шара и уже не смотрит, как по снегу идут трое. Как один из них склоняется над девочкой и негромко произносит: −Крепкая. Нам нужны такие. А норны переплетают нить, даря девочке жизнь, что станет во сто крат хуже смерти.

***

Свет должен резать отвыкшие глаза. Но не режет. Металл стола должен холодить обнаженное тело. Но не холодит. У склоняющегося мужчины смуглое лицо и светлые глаза. Внимательные, изучающие. Словно не на человека смотрит. А она и не человек вовсе. Кто она? −Кто я? −Ты проект «АССА». −Имя… Как мое имя? Мужчина раздраженно хмурится. −Зачем тебе имя? Ты не человек, какое у тебя может быть имя. −Я не человек. – покорно повторяют тонкие бледные губы. – У меня нет имени. −Зачем же так сурово, товарищ Александров? Чужой голос мягкий, убаюкивающий, странно-знакомо выговаривающий слова. Она осторожно садится и поворачивает голову. Второй мужчина смотрит так же внимательно, как и первый. Черные глаза хитро блестят из-за стеклышек пенсне. −Ты помнишь, кто я? – мягко спрашивает Второй. Мозги скрипят, как несмазанная телега. У Второго открытое доброе лицо. Военная форма. Петлицы на воротнике. Желтая полоса и звезда. Вспомнить… Это же так просто. Наверно. В ушах шумит от напряжения. −Товарищ Александров, − в мягком голосе едва заметно лязгает раздражение. – Неужели вы повредили центр памяти? −Никак нет. – рапортует Первый. Ей чудится неправильность. Ведь нельзя ответить по уставу, не назвав по имени или званию. Ведь так? −Эксперименты подтвердили. Мозг объекта функционирует как надо. Возможна частичная заторможенность из-за наркоза. Сутки, и все придет в норму. −То-ва-рищ… − на пробу произносит она. – Товарищ Берия. Генеральный комиссар государственной безопасности Лаврентий Павлович Берия. Лицо Второго разглаживается. Глаза теплеют от улыбки. −Ну вот и славно, девочка. А еще что помнишь? Она задумывается и неуверенно произносит: −Много чего помню. Кроме себя. Почему я не помню себя? Кто я? Второй подходит к ее столу и накрывает тонкие бледные руки своими, широкими и смуглыми. −Младший лейтенант государственной безопасности Асса Леденёва. Это отныне твое имя. −Асса. – проговаривает она. – Да, как скажете, товарищ народный комиссар. Нарком тянет ее за руки, заставляя спустить ноги с операционного стола, поставить их на белый пол и встать. Асса стоит босиком и вновь не чувствует холода. Тело слушается. Не дрожит, не болит. Все хорошо. Хорошо же, да? На стене – большое зеркало от пола до потолка. Асса безучастно рассматривает себя. Лет двадцать или около того. Рост – примерно метр семьдесят. Худощавое телосложение, при отчетливо длинных тонких ногах и руках. Бледная кожа. Ежик коротких совершенно белых волос. И неожиданно большие темно-карие глаза. Асса. Что-то в имени имеет смысл. Как-то связано с белыми волосами. Но что? Неважно.

***

Локи дергает уголком рта. Хорошая девочка все-таки умерла в ледяной пустыне. Теперь в ее теле поселилась другая. Та, у которой отобрали кое-что очень важное. Самое важное, что может быть у любого, бога ли, смертного ли. У девочки отобрали память.