Об Инквизиции и Инквизиторах

Когда Тревельян благодарят за спасение Тедаса (неважно кто, хоть бездомные на улицах), она чувствует себя лицемеркой, ведь спасала весь этот мир не для них. Когда клан Лавеллан благодарит ее за их спасение, она чувствует себя предательницей, ведь делала это даже не ради какого-то одного эльфа. Вообще не ради эльфа. Фредерика берет чистую чашку из навесного шкафчика, который находится над ее рабочим столом и вешает кипятиться новую порцию воды. Она по уши в различных бумагах, отчетах, балах, Орлесианских сплетнях и кознях. А еще повсюду летают голуби, царит романтика, любовники сюсюкаются по углам. Это так же естественно для орлесианцев, как дышать или пить вино. Она скрепит зубами и смотрит на небольшой портрет, стоящий у нее на столе, наполовину скрытый за канделябром и плитками чая, после чего кусает свою щеку изнутри и решительно встает из-за стола. В Глубинные Тропы это все и в особенности эту тупую ноющую боль в груди, не дающую ей даже нормально вздохнуть. Будто там проросли колючие сорняки, стискивая сердце сильнее с каждым днем, впиваясь глубже и крепче. Она ложится на широкую кровать прямо в одежде, не разуваясь даже, и сворачивается в комочек, обнимая подушку. Все это с максимально сосредоточенным видом, будто она все еще работает, только деятельность сменила. Наконец, морщинки на лице разглаживаются, дыхание выравнивается, замедляется и Фреда почти физически ощущает, как проваливается в царство Тени. Там ей не надо волноваться об Инквизиции, мнении других людей и о несчастной любви к одному очень серьезному, но вместе с тем заботливому и так приятно пахнущему эльфу. Лавеллан целыми днями на охоте. Она отстреливает как мелкую, так и крупную дичь с поразительной ловкостью, ни разу не промахиваясь, попадает в цель с трехсот футов* и глаза ее, кажется, стали острее зрением, чем орлиные. Лишь магический протез мерцает в темноте, выдавая ее среди кустов и зелени. Обычно она охотится одна, но как-то раз она умудрилась вытащить с собой в лес Каллена, пообещав, что разберет за него все рапорты за то время, что их не будет. Это был одновременно лучший и вместе с тем худший день в ее жизни, ведь она увидела Резерфорда без его массивного обмундирования, лишь в легком нагруднике и рубахе с рукавом до локтя. Однако командор, казалось, одним своим присутствием распугивал любую дичь, оставив им только пару нагов, среднюю птицу и одного кабана. Кабан правда оказался молодым и не особо крупным, зато как смотрел на нее Каллен, когда она с расстояния в двести футов застрелила его насмерть с первого раза. От напряжения здоровая рука ее вспотела так, что обмотка лука была насквозь мокрой, а протез мерцал быстрее обычного, выдавая ее сердцебиение. Но в этот момент она чувствовала себя счастливой. Фреда считает, что Эллане повезло: ее любовь у нее под боком, хоть ночуй в его кабинете, а еще не собирается уничтожить весь существующий мир. Эллана считает, что это не везение, но об этом где-то в глубине сердца. Тревельян вообще часто ловит себя на мысли, что когда она думает о таком прекрасном и возвышенном чувстве, как любовь (в которую она, почему-то, все еще верила), в ней просыпается зависть. Зависть черная и страшная, разъедающая душу и плоть. Потому что другие могут, а она нет. Когда Лавеллан думает о любви, в которую, вообще-то, никогда не верила, она хочет вонзить себе кинжал в грудь и перестать чувствовать вообще что-либо, потому что ее это убивает. Разрывает на много маленьких кусочков, не дает дышать, впивается тупыми иглами в тело, принося не боль, а сплошные страдания. Это мерзко. Это гадко. Но без этого она теряет смысл просыпаться каждое утро. Фреда рвет в тысячный раз свои мысли, аккуратно изложенные на бумагу, а Эллана бросает очередной стих в шкатулку, рядом с которой падают крупные пресные слезы, и убирает ее под кровать. Обе не могут понять, почему все пошло именно так и пьют чай в одиночестве, смотря на багровеющий закат. Лавеллан не любит Сэру. Она ее уважает, считает хорошей подругой, но не любит. Не в смысле, просто не любит, а в романтическом плане. Но спит с ней регулярно и не всегда в буквальном смысле. Можно даже сказать, что слишком часто. Никто об этом не знает (в отличие от романа Быка и Вэлена, которых слышно почти каждую ночь), но им так и надо. По вечерам Сэра проползает в ее комнату как мышка, заползает под одеяло и обнимает со спины крепко-крепко, каким-то неведомым чудом оказываясь уже в одном нижнем белье и пьяная чутка больше, чем обычно. Эллана обнимает ее руки на своем животе и безмолвно плачет, пока ее целуют в щеки, шею и в принципе, до куда достанут. Сэра не любит ее, но понимает, что ей сейчас только этого не хватает: заботы. Сэра не признает мужчин, но понимает, почему можно влюбиться в командора. Не понимает только, как можно так сильно его полюбить, как не любили никогда ее и не любила никогда она. Может, она просто еще не встретила того человека? Или он ее не встретил? Фреда впервые пьет одна. Ей просто не с кем: Лавеллан на охоте, с Адаар и Кадашем таким не поделишься, а тогда с кем еще? Спутники тоже не очень то подходили, как и советники (был большой риск рассказать что-нибудь не то кому-нибудь не тому), оставалась только она любимая. Но прямо сейчас, когда она уже свыклась с мыслью о том, что теперь она, походу, алкоголичка, ей глоток в горло не лез: все было противно и мерзко. И как только Эллана пьет в таких количествах да еще и так часто? Стало сразу как-то жалко подругу, потому что насколько должен отчаяться человек (эльф, в данном случае), что бы не находить повода быть трезвым? Ведь, если присмотреться, эльфийка всегда была «навеселе»: чайная заварка всегда разбавлялась крепким алкоголем, на завтрак, обед и ужин она ходила в общую столовую при казарме, но питье всегда брала свое, очень забавно морщась, когда командор или Кассандра начинали читать ей лекции о плохом примере для солдат, а в последний раз со стаканом воды в руках ее видели еще в Убежище. Как она с таким образом жизни действительно еще не скатилась в беспросветный запой, было неясно. А может, уже скатилась, кто ее знает? Как бы там ни было, пить расхотелось и бутылка была оставлена до лучшего случая. Или до возвращения Лавеллан с очередной охоты. Интерено даже становилось, отрезвлялась ли она перед охотой или нет? Лавеллан не понимала, как можно быть настолько безответно влюбленной в того, кто буквально сказал, что уничтожит и тебя, и весь твой род из-за собственной ошибки прошлого. Эллана — доллийка, Эллана никогда не признавала людей, прекрасно зная, что творится в эльфинажах, Эллана ненавидит людскую природу, но даже она признает, что не все люди такие. И что это жестоко. Эллана действительно никогда не бывает трезвой, но больше ей было жалко Фреду: было видно, как та зажалась в себе, как каждый день смотрела на маленький портрет у себя на столе и думала о том, что не смогла переубедить. Страшно, больно, невыносимо — это все, что она чувствовала и эти чувства Лавеллан разделяла. В конце концов Фреда — ее подруга. В конце концов у них — общая боль, но у каждой своя ноша. У кого-то она непосильная, ломящая спину, не дающая вздохнуть, а у кого-то — выворачивающая наизнанку, дробящая кости и дразнящая каждый день недосягаемостью и одновременно непомерной близостью. Слишком много, слишком сильно, слишком больно. Фреда под этой болью только каменела и становилась все тверже, но вместе с тем появлялось все больше трещин, грозящихся подвести в самый неподходящий момент. Эллана видела, она чувствовала, но что она могла сделать? Разве что уложить спать и спеть старую доллийскую колыбельную, за слова которой Тревельян будет цепляться, как за последние якоря надежды. Они часто говорили на эльфийском, подняли кучу архивов, чтобы возродить этот язык, отправили много собственноручно написанных словарей доллийским кланам, которые, на удивление, приняли их помощь, распространили их же среди эльфинажей, а все потому что… Потому что Солас. Все, потому что Солас. Преследует их призраком из прошлого, крадется за ними в тени и не отпускает. Он рассказал им о чае, о Тени, о великих боях и страшных кознях, о духах и демонах. Он дал им глоток воздуха, рассказав все, о чем знал сам. И именно поэтому больно было сразу обеим, но так по-разному. Тревельян до дрожи в коленях и тошноты от предательства самого дорого эльфа на свете, Лавеллан от предательства того, кого считала наставником и «тем-кто-сделал-бы-такое-в-последнюю-очередь». По ночам, проваливаясь в царство Тени, они искали там ответы на свои вопросы в множестве воспоминаний, которые та скопила за все свое время существования. Ничего, естественно, не получалось. Только где-то на периферии раздавался теплый и нежный шепот голосов источника, убаюкивающий их каждый раз.