Долго и счастливо. Сборник

      Ветхий переплёт, священное солнце на обложке. Кожа растрескалась и выцвела, страницы пожелтели. Давно знала Песнь наизусть, но часто перечитывала, чтобы услышать голос — будто они снова читают вместе… Где же она теперь?       Коул повертел книгу в руках, но раскрывать не стал: слишком сильным было ощущение, что она вот-вот рассыплется в пыль. Пожалуй, ему не стоило снова вторгаться в покои Евангелины без её разрешения — однако когда этот Большеносый вдруг нацепил на себя такой же алый плащ, который до этого носила лишь она, а потом ещё и направился к двери в её комнату с ключом в руке и гадкой самодовольной ухмылкой на лице, Коула обожгло волной праведного гнева. Это было несправедливо, так не должно было быть!       По правде говоря, Коул следил за тем храмовником ещё с возвращения из Адаманта, но ничего путного выведать не смог. Со временем слоняться по людным коридорам верхних ярусов Башни ему надоело — а с каждым днём Большеносый почему-то забирался всё выше — и только плащ вынудил его снова взяться за старое. Вот тогда-то Коул решился идти до конца.       Второй раз в жизни поднявшись на ярус храмовников, он выждал, пока Большеносый войдёт в покои рыцаря-капитана, проскользнул к шкафу и краем глаза увидел, как тот бесцеремонно ухватил с подоконника одну из крошечных фигурок. Небрежно повертев безделушку в руках, храмовник усмехнулся и с отчетливым стуком вернул её на место — то была каменная статуэтка волка со злобно горящими красными глазами. Действия эти, так сильно схожие с его собственными, навели Коула на мысль о том, что в предыдущий свой визит он был здесь таким же незваным гостем — однако юноша сразу пресёк их, напомнив себе о главной цели.       К тому же у Коула, в отличии от Большеносого, была веская причина — он хотел защитить Риса. И Евангелина знает об этом… Точнее, знала когда-то.       Но это было уже неважно, потому что Коул помнит всё за неё, как и за многих других.       Пыльный фолиант так и ютился на полке в глубине шкафа. Юноша выхватил его, даже не потрудившись проверить, услышал ли Большеносый скрип створок, и выбежал вон. Изо всех сил убеждая себя, что делает это не зря, он обходил скучающих постовых и спускался всё ниже, сжимая книгу дрожащими пальцами. Оставалось только найти место, где он смог бы надёжно скрыть её от чужих глаз…       К счастью, в Яме тогда было полным-полно подходящих закутков.       — Коул?       Юноша замер. Зажмурившись, попытался призвать силу, которая раньше плескалась чёрной бездной где-то в глубине его сознания, но всё было напрасно. Запоздало Коул вспомнил, что он теперь настоящий, настоящий в полном смысле — и не сможет больше прятаться… Даже от тех, кто наверняка хотел бы его забыть.       К числу таких людей и принадлежал окликнувший его чародей.       — Рис…       Рис ни капельки не изменился — на лице его появилась, разве что, пара-тройка новых морщин и столько же свежих шрамов. К безмерному удивлению Коула, старый друг смотрел на него с плохо скрываемым любопытством и… Радостью?       — Ты не представляешь, как я рад тебя видеть.       С этими словами он привлёк Коула к себе и заключил в объятия; юноша, ещё не совсем осознавая происходящее, приник к его груди. На Рисе была мантия боевого мага Инквизиции — возможно, он решил остаться в Скайхолде! — и деталь эта стала для Коула в равной степени облегчением и потрясением. С одной стороны, раз он здесь, значит, они с Евангелиной теперь в безопасности, а с другой…       — Я думал, ты хочешь забыть меня.       Коул сказал это тихо, но сорвавшийся голос выдал его печаль с головой. Он уже почти смирился с тем, что друзья более не хотят видеть его, несмотря на письмо Риса, которое совсем недавно появилось на огромном устланном картой столе — ведь помнить совсем не означает желать этого.       — Вовсе нет, Коул. Всё это время мы с Евангелиной ждали возможности повидаться с тобой. Знаешь ли, тебя и в твоем нынешнем облике не так-то просто найти, если ты сам этого не захочешь.       Рис успокаивающе погладил Коула по спине, и тот прижался к нему ещё сильнее — на чердак таверны кроме миледи Инквизитора всё равно никто не забредал, и можно было не бояться, что их заметит кто-то посторонний.       Наконец юноша отстранился и уронил голову.       — Я возвращался в Белую Башню… Думаю, ты знаешь.       — Да, миледи Инквизитор многое нам о тебе рассказала.       Рис нахмурился и сложил руки на груди, но в его взгляде всё равно проступило тепло в перемешку с искренним беспокойством.       — Я нашёл книгу. Ту, о которой Евангелина так часто думала. Она ей очень дорога, это книга её отца. — Коул указал на бережно хранимый им потрёпанный томик, который всё это время держал в руке. — Отдай её Евангелине… И скажи, что я прошу прощения за то, что без спроса входил в её комнату. Оба раза.       Проследив за взглядом Риса, юноша понял, что тот смотрит куда-то вниз поверх занозистых перил. Невозможно было разобрать в слитном гуле таверны отдельные голоса, однако Коул догадывался, кто кроме них двоих сейчас может здесь находиться; мягкий свет, разлившийся по лицу чародея, послужил подтверждением его догадки.       Рис обернулся, положил свою тёплую ладонь ему на плечо.       — Думаю, она обрадуется, если ты передашь ей это сам. Сегодня, завтра — неважно. Просто знай, что мы оба всегда будем тебе рады, и тебе не нужно больше скрываться от нас.       Когда Рис скрылся за поворотом лестницы, Коул прижал книгу к груди, запрыгнул на бочку, поджал колени и уткнулся в них носом. Слёзы полились сами собой, светлые, чистые — хотя от печали не осталось и следа.       Они помнят. Ему больше незачем прятаться.