Весь твой мир в моих глазах

Мне снился влажный ветер и Роджер, смеющийся и поваливший меня на свежескошенную траву, ударяющую в голову своим запахом. Я точно знал, что все это — и трава, и его улыбка — зеленого цвета, такого счастливого и резкого. А проснувшись, я был готов к чему угодно, только не к пустоте рядом с собой. Пошарил рукой по дивану, но не обнаружил даже намека на парня. Тогда я позвал его по имени, сначала чуть слышно, а потом все громче. Квартира отозвалась гробовым молчанием. В голову сразу полезли нехорошие мысли, но я тут же сообразил: сегодня будний день и вполне логично, что Тейлор был на учебе. Оставалось только дождаться его, а пока можно было неспешно приготовить обед и порадовать себя чашкой крепкого кофе с молоком. Но отчего-то кофе сегодня вышел на редкость гадостным, так что никакое молоко не могло его спасти; а пытаясь сотворить прекрасный суп, я нещадно рубанул себе острием ножа по пальцу. – Черт! – жгучая боль, и я почувствовал, как кровь стекает по моей руке на стол. В отчаянии обхватил палец губами; на языке оставался солено-ржавый привкус. Роджера не было. Его не было весь день, и я не находил себе места. Успокаивал себя тем, что Тейлор и раньше уходил на сутки, сначала торча на репетиции, а потом прозябая в местном университетском пабе. Вот и сейчас он наверно сидит где-нибудь, попивая очередную пинту. Когда стрелка часов неминуемо приползла к 8 вечера, я включил телевизор, дабы заполнить тишину болтовней людей с экрана. Голоса актеров и музыка заставили меня понять — сегодня же среда, новая серия "Непридуманных историй", а Роджер еще не пропустил ни одной. Но сегодня его не было. Сидя на диване, я протянул руку вперед: туда, где совсем недавно была его голова, но улыбка о вчерашнем дне тут же погасла. Боже, неужели он насмехнулся надо мной? Неужели я не смог отличить что-то правдивое от его злой шутки? К горлу подступил ком обиды: Роджер обманул меня и ушел, но разве он был способен на такое? Разве этот голубоглазый мальчишка, утыкающийся мне носом в плечо, был жесток? Я всегда знал, что это не так. Просидев так очень и очень долго, я сдался и пошел в свою комнату. Лег в кровать, но долго не мог заснуть, все ворочался с боку на бок, пытаясь перерезать мысли в голове в корне. Я отчетливо понимал, что волнуюсь зря: Роджер всегда делал, что хочет. Наконец легкая тень дремоты укрыла меня с головой. Кто-то тихо щелкнул замком. Я резко подорвался с кровати, не до конца понимая, не почудилось ли мне. Стоял и слушал. Прошла минута, за которую я уверился в том, что шум был лишь сном. Я снова сел на постель, прикасаясь к мягкой ткани, и вот снова он — легкий шелест шагов в коридоре, и я замер. Сердце выпрыгнуло и ухнуло в пустоту: Роджер был дома. Я вышел за дверь, стараясь думать, но слова в голове скакали; я совершенно не знал, что ему говорить. Тейлора, взрослого мужчины, не было дома меньше суток, а я устроил тут какую-то "Санта-Барбару". Посмеется, да и только, и будет прав. Мне бы хотелось, чтобы он просто улыбнулся и поцеловал меня, как вчера, и сердце в моей груди перестало сжиматься так болезненно. Я направился вперед. В его комнате было мертвецки тихо. Воздух застыл в недвижном желе. Ни вздоха. Мне вдруг стало неконтролируемо страшно, я в отчаянии впился длинными пальцами в свои глаза; я готов был разорвать их в клочья. Это очень походило на бред: Роджер и его шаги и эта совершенно безжизненная темная комната. Я тяжело задышал, пытаясь справиться с подступившей паникой; мои руки тряслись, когда я мотал ими из стороны в сторону, словно пьяный. – Роджер, ты здесь? Прошу, скажи, скажи, я не вижу, – мой голос надорвался, едва не переходя на крик. И Тейлор ответил — тихо и раздраженно: – Уйди, Брайан. Я замер, боясь поверить в то, что он действительно тут, и в эти режущие слова. – Нет... Почему ты говоришь это? – Я хочу, чтобы ты ушел. Я слышал, как он выдавливает это из себя, и холод его слов затопил меня. Я подошел и осторожно опустился на кровать рядом с Роджером, нащупав его плечо и чуть сжав. Ему снова было плохо, и мне хотелось только помочь ему. Так что я произнес мягко: – Я не собираюсь оставлять тебя. Роджер скинул мою руку и оттолкнул от себя, так что я чуть не свалился на пол. – Черт, ты что, еще и оглох? Просто отвали от меня, Мэй. Забудь обо всем, что ты там себе напридумывал. Я опешил, просто никак не мог понять, что происходит. – Что случилось? Роджер не отвечал. И тогда дневные мысли навалились на меня, ударяя лицом в грязь, и цепь замкнулась. Я тихо и чуть ли не жалостливо пробормотал: – Это все было из-за вина, да? Все твои… Тейлор резко перебил, еще больше раздражаясь: – Да, Брайан, я напился и поцеловал тебя, но это было ошибкой. Ты мне не нужен. Завтра приезжает Фредди, и я наконец-то уберусь отсюда. Иди спать. И я оставил его в очередной раз, ушел, хлопнув дверью, осознав в тот момент, насколько слаб. Его вранье стояло тошнотой у меня в горле, и я был противен самому себе из-за того, как легко я поверил в его чувства и позволил себя обмануть. Голос Роджера до сих пор звучал у меня в голове, но не этот бесчувственный металл, а легкий морской бриз, весело раздувающий мои пряди. Это была ночь, когда страх захватил меня полностью, но уже никто не мог прогнать его. Утром все так же ярко светило солнце, я почувствовал это, высунувшись в окно. На кухне играло радио, и Тейлор готовил завтрак. Я молча сделал себе чай и ушел в гостиную: сейчас мне не хотелось даже слышать его дыхание рядом. Позвонил Фредди, я весело отвечал ему на вопросы и словно в тумане вслушивался в то, как Роджер собирал свои вещи в комнате. Когда Фредди поинтересовался, как дела у моей няньки, я спокойно ответил, что, конечно же, хорошо, а потом, когда в трубке зазвучали прощальные гудки, чуть не раскрошил телефон, припечатав его о стену. Меня распирала злость. На себя, на то, что Тейлор уезжал вот так вот просто, как будто ничего не произошло, что у него и вправду может быть все хорошо. Я пошел на кухню и просидел там чуть ли не все утро, стараясь собраться с мыслями. Пытался думать об учебе, о незаконченной книге, готовке, своей музыке: о том, что обычно доставляло мне столько радости всю мою жизнь. Но то и дело я возвращался к громыханию шкафных дверей в конце квартиры, к шуму воды и запаху табачного дыма с балкона. "Интересный какой, — невольно прозвучало в моей голове, — не дает мне даже подумать нормально". Я услышал шаги Тейлора в коридоре и тут же вскочил со стула, открыл дверцу холодильника, стараясь произвести впечатление занятого человека, а не страдающего мальчика. Повернулся к Роджеру спиной, чтобы не выдать себя хоть чем-нибудь, и просто шарил по темноте ладонью. Тейлор собирал последние вещи молча, словно меня тут и не существовало. И я не знал, хочет ли он сказать хоть что-то, но, видимо, в борьбе с собой он одержал победу, и потому просто направился к выходу. Но я не выдержал, развернулся и сделал два быстрых шага к нему, кажется, застав его своим возгласом на пороге кухни: – Уходишь? – Да, – глухой ответ. – Даже ничего не скажешь? Я представил, как он обернулся ко мне, как на красивое лицо вылезла жалящая ухмылка и он выплюнул: "Ничего не скажу". И лучше бы было это, я бы проглотил эти слова вместе со всей своей темнотой, она проросла в меня длинными корнями, но Роджер резко схватил меня за руку — как ожог — и что есть силы дернул к себе. Я стукнулся щекой о его лоб и чуть не взвыл от тупой боли, а он впился в мои губы с таким отчаянием, словно делал последний вдох. Это было словно пощечина, след от которой останется надолго, нездоровый и садящий. Но я совру, если скажу, что в тот миг мне это не нравилось, что я извращенно не упивался этим и что я не сжал Роджера за плечи деревянными пальцами, прижимая к кухонному шкафу. Он яростно выдохнул мне в нос, и я ощутил, как по моей щеке текут его слезы. Я закутал его в свои объятия, сцеловывая соленые капли с его век, а Роджер трясся и все повторял: – Прости меня, Брай, прости. – Ничего. Это больно, но я потерплю, ты только не молчи. И он рассказал мне о своих страхах и темноте; о любящих друг друга родителях, которые в один день разошлись, отобрав у маленького Роджера родное море и веру во что-то настоящее. О своей первой и такой всепоглощающей любви, разбившейся об измену; литрах алкоголя, заливающих все это до полной бесчувственности. О бесконечных женских именах, дающих хоть оттенок тепла, и о боязни чего-то большего. Он все шептал "прости", а я уже знал, что это конец: Роджер был честен со мной, и как бы он не любил меня, он не мог себе этого позволить, потому что страх побеждал. Кто бы что не говорил, о, мне было это знакомо. Я видел страх — он был моей чернотой. Я знаю, о чем он рассказал мне еще. Он рассказал мне о музыке, о ее непоглотимой энергии, сливающейся с молодостью. О том, что каждый человек невинен и чист внутри. Он рассказал мне о ночных кошмарах и о том, что из них всегда есть выход. Я узнал от него о весне — о ее пьянящей свободе, чужих пылких губах и веселье. Он рассказал мне о красках. Стоя там, на нашей кухне, в последнее мгновение, он произнес быстро и хрипло: – Наша ночь вдвоем была бы красной. Как вино, как твои губы, которые ты постоянно кусаешь. Как этот дурацкий свитер, который ты напялил на себя в нашу первую встречу. Как простыни в моей постели, куда бы я бросил тебя. Это красный. Он закрыл дверь, и все пропало. Как будто его не существовало вовсе. Я был абсолютно спокоен. И когда кричал на всю квартиру, пытаясь пробудить в себе хоть что-то, и когда ощущал, как Фредди сжимает мои плечи, пытаясь достучаться до ответа. И когда лежал в кровати, делая вдох за вдохом, вперившись затуманенными зрачками вперед, туда, где должна была быть весна. Я был спокоен. Только в ушах стучала кровь, и я знал, что она красная; это оставил мне Роджер, когда уходил – разноцветный мир и кровь на пальцах.