Зашифровавшийся Валентин

      Стоит ли праздновать День святого Валентина, если ты давно состоишь со своим возлюбленным в законном браке? Кто-то скажет: «Разумеется!» — полагая, что освежить отношения бывает порой полезно, кто-то ничего не думает, а Маринетт Дюпен-Чен бы смело ответила: «Нет». Но не потому, что отмечать это событие не любила или считала пустой тратой времени и денег. Просто День святого Валентина был ей… неважен.       Причина была довольно простой. Сначала Маринетт, как и все девочки, трепетала в предвкушении праздника. Разочаровалась она, когда на свое признание в День всех влюбленных получила отказ. Многолетние попытки оживить прежнюю радость ожидания так и не увенчались успехом. А потом, встретив будущего мужа, Дюпен-Чен с пониманием отнеслась к его взглядам, и четырнадцатое февраля, да и вообще романтические глупости, перестало быть для нее чем-то главным.       В конкурсе на самую приземленную пару в Париже Габриэль и Маринетт не только бы взяли гран-при, но и удерживали бы потом этот статус еще лет пять. Многие удивились бы, но сама женщина не видела в этом ничего предосудительного. Чувства можно выразить сотней способов, не только букетом из тысячи роз, дорогущими подарками, фееричными свиданиями и безбашенными поступками. К тому же практика показывала, что пары, у которых подобная атрибутика стояла на первом месте, распадались довольно быстро.       Иногда Алья Сезер — в замужестве Ляиф — по-доброму подтрунивала над подругой: мол, как она и ее благоверный еще не умерли от такой размеренной личной жизни? На что Маринетт спокойно отвечала: «Не все же рождаются романтиками, нам и так хорошо», нисколько не кривя душой. Ее муж не относился к мечтателям. Габриэлю были под силу проекты любой сложности, дедлайны словно вливали энергию, он создавал шедевры буквально из воздуха и двигался вперед, когда многие уже сходили с дистанции. Он был волевым и решительным, смелым и целеустремленным, надежным и понимающим. Словом, респектабельным во всех отношениях. Но совершенно не умел выразить словами симпатию или любовь, а упоминание о романтике, даже случайное, вызывало у него ступор.       Дюпен-Чен столкнулась с этим затруднением, еще работая штатным дизайнером в доме моды «Габриэль». Она замечала пристальные взгляды, слышала тихие вздохи, но дальше дело не двигалось. Габриэль Агрест всем видом показывал: «Ты мне интересна» — и вообще не пытался ни как-то ухаживать, ни даже просто поговорить о своих чувствах. Хотя она не раз намекала, что совсем не против близкого знакомства. И если бы Натали Санкёр не решила подтолкнуть эту пантомиму к логическому концу и не намекнула Маринетт, что стоит самой вывести мужчину на откровенный разговор, вряд ли бы они даже начали встречаться.       С горем пополам Агрест раскрыл перед девушкой душу, но честно признался: романтик из него никудышный. Объяснения в любви ему давались хуже, чем Дюпен-Чен — составление химических формул. Возможно, другую девушку подобное признание оттолкнуло бы, но Маринетт решила проявить женскую мудрость. На собственном опыте зная, каково это — не уметь выразить свои чувства перед возлюбленным, она заверила Габриэля: если его слова правда, то ей не нужны шикарные букеты и дорогие подарки. Ответ сильно воодушевил мужчину. Он поклялся, что Дюпен-Чен ни о чем не пожалеет, подарив свое сердце…

***

      Незаметно прошли дни, месяцы, а затем и годы. Они довольно быстро узаконили свои отношения и жили душа в душу вот уже почти пять лет. Многие ставили, что живой и эмоциональной Дюпен-Чен будет трудно с таким мужем. Но Маринетт не слушала пересуды. У внешне холодного, немногословного Агреста действия компенсировали невысказанные слова с лихвой. Женщине было вполне достаточно его поцелуев и объятий. Происходящее в спальне и вовсе превосходило все ожидания. Она ощущала себя любимой каждой клеточкой тела. И было плевать, дарил ли ей Габриэль без повода дорогие безделушки или насколько пышным был букет по случаю ее дня рождения. Все, кто считает это мерилом крепости брака, глубоко заблуждаются…       В одно довольно холодное февральское утро понедельника, спускаясь на завтрак, Маринетт ощутила отчётливый запах роз. По всему особняку будто разлили цистерну розовой воды. Торопливо спустившись, женщина застыла посреди лестницы и с трудом удержала восхищенный вздох: холл наводняли цветы всех мыслимых и немыслимых оттенков.       — Какая красота! — прошептала она и обернулась на приближающегося со спины мужа. — Зачем тебе столько роз?       Он почему-то побледнел, а затем тяжело вздохнул.       — Я придумал украсить ими зал для показа новой коллекции. Но потом идея мне разонравилась, а отменить заказ уже было нельзя. Теперь я даже не знаю, куда их девать.       Женщина прекрасно понимала его огорчение. В его распоряжении были запасы средних размеров цветочного магазина. Да и выбрасывать такую красоту было бы до безобразия жалко.       — Если хочешь… оставь себе, — неожиданно сказал Агрест, еще больше удивив жену.       — Погоди, ты серьезно?! — сдавленно поинтересовалась она. Ее сердце отчего-то забилось быстрее.       — Серьезно, — ответил Габриэль, но вдруг смутился, отвел взгляд и, запинаясь, продолжил: — Считай, что это… компенсация… ну, за все время… что я не дарил тебе… цветы.       Искренний восторг мгновенно вытеснил женскую сдержанность и рассудительность. С громким счастливым визгом Маринетт повисла на шее у мужа, без конца повторяя: «Спасибо!» Габриэль смутился от такого яркого проявления чувств, но все же сумел улыбнуться в ответ.       — Это просто цветы. К чему такой восторг? — поинтересовался он, заключая Дюпен-Чен в объятья.       — Мне никогда столько не дарили, — призналась она, прижавшись щекой к шерстяной ткани пиджака. — За все мои двадцать пять лет жизни.       Агрест бормотал что-то вроде «глупости», «быть такого не может», «ты преувеличиваешь». А Маринетт уже предвкушала, как соберет розы в букеты и составит композиции. Но сначала сделает селфи на фоне и отправит Алье…       Подруга несказанно удивилась и буквально завалила Дюпен-Чен сообщениями, требуя подробностей. Вот только поболтать вдоволь не удалось: понедельник выдался нагруженным. Часть работы даже пришлось перенести на следующее утро. Ближе к полудню вторника Маринетт наконец разобрала все дела и с чувством выполненного долга отправилась к Габриэлю с отчетом. Сидя за офисным столом, муж сосредоточенно писал. При этом он то и дело порывался перечеркнуть записи, но в последний момент передумывал. Женщина приблизилась, но Габриэль настолько увлекся, что даже не обратил внимание. Осторожно заглянув через его плечо, она удивилась.       — А говорил, что не дружил с литературой, — посетовала Дюпен-Чен. — Смотри, какие красивые стихи!       Бам! Перьевая ручка выпала из мужских пальцев, покатилась и упала на пол.       — Я не умею писать стихи, и ты прекрасно об этом знаешь, — ответил Агрест, краснея, как никогда раньше.       — А это тогда что? — изумилась Маринетт, взяв в руки листок дорогой писчей бумаги и вчитываясь в строки.       — Это… так… глупости… ручку надо было расписать, — пробормотал мужчина и попытался забрать бумагу.       — Погоди, я пытаюсь понять, кто автор, — ответила Маринетт, уворачиваясь и зачитывая вслух: — «Тебе, прекрасная, что ныне… Мне в сердце излучаешь свет… Бессмертной навсегда святыне…Я шлю бессмертный свой привет…» Это, случайно, не Вольтер?       — Это Шарль Бодлер, — поправил ее Габриэль. — Когда-то мне нравились его произведения.       — Я слышала, что они достаточно своеобразные. Хотя сама ни разу не читала. Пожалуй, стоит ознакомиться со сборниками.       Она перечитала стихотворение, невольно залюбовавшись записью: каждая буква была выведена аккуратно и с любовью. Должно быть, муза месье Бодлера была восхитительно прекрасной, раз он посвятил ей столь чарующие строчки. Женщина коротко вздохнула. Ей стихов не писали еще ни разу.       — Как я уже говорил, мне надо было расписать ручку. Отдай, я его выброшу.       — Ну уж нет! — запротестовала Дюпен-Чен, прижимая записку к себе. — Я оставлю. Он поможет мне отыскать оригинал.       Кажется, Агрест хотел еще что-то возразить, но Маринетт поспешила из кабинета. В библиотеке она перелистала потрепанный сборник Бодлера целых три раза… но так и не нашла красивое стихотворение. Вернее, нашла, но совпадала только начальная строфа, а следующие сильно отличались. Решив, что муж просто не слишком точно их вспомнил, Дюпен-Чен уже собралась выбросить бумагу, но в последний момент передумала. Все же она не так уж хорошо знает творчество Бодлера, поэтому лучше уточнить. Аккуратно свернув записку, Маринетт положила ее в спальне, чтобы вечером еще раз спросить супруга…       В итоге она закрутилась и напрочь позабыла о своем намерении. Мысль еще раз мелькнула у нее в среду во время ланча, однако женщина не успела озвучить вопрос: Натали принесла в столовую довольно большую коробку…       — Очередной презент от навязчивой поклонницы? — не преминула пошутить Дюпен-Чен, рассматривая содержимое посылки и замечая, что Габриэль утрачивает самообладание.       — Они вправду считают, что добьются моего расположения коробкой дорогих конфет?! — возмутился мужчина, крутя в руках большую ярко-красную упаковку в форме сердца, а затем небрежно отшвырнул ее на стол. — Уже вся Франция знает, что я не ем молочный шоколад, но некоторые отдельные личности все равно мне его присылают!       — Значит, наслышана далеко не вся Франция . Думаю, как-нибудь в интервью я расскажу о твоей страсти к горькому шоколаду «Линд». Вдруг этот концерн согласится бесплатно снабжать тебя своими фирменными плитками? — по-доброму усмехнулась Маринетт, беря в руки отвергнутое лакомство. — О, «Боветти»! Обожаю их шоколад!       — Вот и забирай его себе, — пробормотал Агрест.       — Подарки не передаривают, — напомнила женщина.       — Уж лучше передарить, чем выбросить, — Габриэль снова заглянул в коробку, а затем на мгновение задумался. — А ты… правда сильно его любишь?       — Безумно, — ответила Дюпен-Чен, вдыхая соблазнительный запах какао-бобов из открытой упаковки. — А что?       — Там еще одиннадцать коробок. Заберешь их все?       Ответом мужчине стали крепкие объятья и весьма страстный поцелуй. Он смутился, попеняв жене, что она слишком уж бурно реагирует на всякие мелочи. А Маринетт уже представляла, как будет разбираться с накопившимися эскизами, поднимая себе настроение любимым лакомством…       Утром в четверг ее разбудил смех — такой заливистый, что, потягиваясь и открывая глаза, женщина невольно улыбнулась.       — Что тебя так рассмешило с утра пораньше? — поинтересовалась она у стоящего к ней спиной супруга.       — Один мой знакомый дизайнер игрушек подшутил. Признаю, шутка удалась, — оглянувшись, улыбнулся Агрест.       — Как же у него получилось? — удивилась Дюпен-Чен. Внутри нее уже загоралось любопытство.       Ловко пряча что-то за спиной, Агрест развернулся всем корпусом, подошел к постели и опустился на матрас напротив жены.       — Показывай уже, что там! — потребовала она, и Габриэль подчинился.       Через мгновение женщина держала в руках мишку Тедди, сшитого из серого мохера.       — Никого не напоминает? — спросил мужчина, широко ухмыляясь и озорно глядя на Дюпен-Чен.       — Разумеется, напоминает, — ответила она, заливаясь румянцем. — Это же я!       Возможно, не будь игрушка одета, Маринетт не поняла бы задумку. Но не могла не узнать ярко-розовое в белый горох домашнее платье, сшитое по ее же наброску.       — Потрясающе! — оценила женщина, отмечая искусную работу, особенно блестящие глаза из голубого стекляруса и алые ленты, обвитые вокруг ушей. — Значит, этот медведь — девочка?       — Медведи-мальчики платьев не носят, — еще шире улыбнулся Агрест.       — Тогда я хочу, чтобы у нее была пара! Ты должен позвонить своему другу и заказать еще одну игрушку.       Едва Маринетт закончила фразу, ее взору открылась потрясающая картина: Габриэль мертвенно побледнел, а затем на его щеках вспыхнул румянец.       — Значит… пара для мишки-Маринетт… уже есть? — вслух предположила женщина. Муж покраснел еще сильнее и отрицательно замотал головой.       Его взгляд, пометавшись, остановился в одной точке. Проследив направление, Дюпен-Чен обнаружила внушительный бумажный пакет с логотипом завода игрушек.       — Он ведь там, не так ли? — с легким нажимом сказала она, впрочем, уже не сомневаясь собственных догадках. Осталось только заглянуть внутрь.       — Не делай этого, — мужчина будто прочел ее мысли, но Маринетт уже было не остановить. Она выждала, а затем резко рванула вперед…       Агрест почти поймал ее, но женщина чудом выскользнула из его объятий. Финальный рывок, шуршание бумаги… и спальню огласил радостный вопль.       — Боже, какая прелесть! Почему ты сразу мне его не показал? — неприлично громко умилилась Дюпен-Чен, вертя в руках белого мишку Тедди, одетого в серый жилет и белый пиджак. — Ничего себе, даже шейный платок в такую же полоску! И очки! Вот это я понимаю — скрупулезный подход к деталям!       — Уб-бери его обрат-тно, пож-жалуйста, — заикаясь, попросил Габриэль.       — Но почему? Он же такой милый! Сам посмотри!       Маринетт подобрала отброшенного второпях серого медвежонка и усадила мохеровую пару рядышком.       — Они так мило смотрятся! — сказала она, улыбаясь. Ее муж, судя по виду, балансировал на грани инфаркта.       — Я собирался отправить его обратно вместе с иском о защите чести и достоинства. Лично мне он ни капельки не понравился, — сурово выдал он, прожигая игрушку взглядом.       Женщина на мгновение растерялась, а затем прижала обоих медвежат к груди.       — Только через мой труп! — уверенно заявила она, с удовольствием наблюдая, как супруг меняется в лице.       — Н-но я-я…       — Никаких «но»! Раз тебе они не нужны…       — Разумеется, не нужны! — перебил ее Агрест. — Только полный идиот додумается подарить сорокапятилетнему мужчине мягкую игрушку! К тому же я с детства не люблю этих мишек!       — Значит, теперь они мои! — не осталась в долгу Дюпен-Чен. — И только попробуй исподтишка их умыкнуть! Я подам на развод в этот же день!       Она прошествовала к небольшой кушетке и усадила на нее своих новых любимцев. Не злись женщина так на упрямый характер Габриэля, она заметила бы, что слова о разводе напугали его едва ли не до сердечного приступа…