Зашифровавшийся Валентин

      Маринетт дулась на супруга до позднего вечера. Улегшись в постель и довольно сухо пожелав ему доброй ночи, она демонстративно отвернулась. Мохеровые игрушки сидели рядышком на кушетке, словно влюбленная пара — в полную противоположность своим реальным прототипам…       — Маринетт, пожалуйста, хватит, — негромко, но твердо попросил Агрест в пятницу вечером. — Давай помиримся!       — Не раньше, чем ты возьмешь все свои слова назад, — возразила она.       За окном было темно, рабочий день уже давно закончился, но супруги еще не помирились. Вечернее чаепитие в столовой перед камином больше напоминало прогулку по минному полю, нежели семейную идиллию.       — Хорошо, признаю. Я был не прав, — сказал Габриэль. Дюпен-Чен и бровью не повела. — Я не должен был… такое говорить, — ответом ему вновь стала тишина. — Если хочешь оставить их себе — ради бога, — однако и это не возымело эффекта. Мужчина сдавленно ругнулся и вперил в жену раздраженный и одновременно беспомощный взгляд.       — Ну что мне еще сказать, чтобы ты меня простила?!       Маринетт тяжело вздохнула. На языке у нее крутилось «горбатого могила исправит», но она не произнесла это вслух. Извинения тоже никогда не значились сильной стороной Агреста, однако по голосу чувствовалось: он искренне сожалеет и хочет помириться. Женщина вновь вздохнула, а потом пересела из кресла на диван, поближе к супругу.       — Почему ты вообще на меня сердишься? — недоуменно спросил Габриэль, вплотную придвигаясь к жене.       — Я сержусь не на тебя, а на твое отношение к этим медведям, — спокойно ответила Маринетт, позволяя заключить себя в объятья, но не решаясь на ответные действия. — Да, они похожи на нас... и они милые. Почему они тебе не нравятся? Извини, конечно, но мне кажется, ты стесняешься наших отношений.       — Я не стесняюсь наших отношений! — тут же возразил мужчина. — Просто я считаю, что это дурацкая затея — представлять кого-то в виде детской игрушки!       Он замолчал, но его взгляд будто говорил: «Пожалуйста, избавь меня от этих мимими, я уже слишком стар».       — Но я не понимаю, что плохого? Или ты смущаешься оттого, что в этом облике… оказался таким очаровательным и мягким? — совершенно искренне удивилась Дюпен-Чен, перебираясь на колени к мужу. — Послушай, ведь это неплохо — побыть иногда… таким вот медвежонком. Особенно со мной. Все равно никто не узнает, только я.       — Ты... сравниваешь... меня... с игрушкой? — сдавленно пробормотал Агрест, медленно, но верно заливаясь краской. — Прости, но это нелепо! Нам с тобой не по пятнадцать лет, чтобы... Может, ты еще будешь звать меня «мой медвежонок»?       — Неужели я так плохо знаю тебя, чтобы предлагать чепуху? — хихикнула Маринетт, чувствуя, как обида постепенно сходит на нет. — Я просто хочу, чтобы ты не держал передо мной лицо. В конце концов, я полюбила тебя даже таким — вечно прячущимся за маской холодности и безразличия.       — Знаю, — тихо согласился Габриэль, крепче прижимая к себе жену и трепетно касаясь губами ее виска.       Воцарилось молчание. Дюпен-Чен вглядывалась в имитацию пламени на панели электрического камина, но не чувствовала умиротворения. С одной стороны — они с мужем поняли друг друга и все замечательно, но с другой — женщина ощущала, будто есть еще один камень преткновения.       — Знаешь… Если тебе так сильно не нравится эти медвежата, их можно передарить. Скажем, знакомому ребенку. У Альи и Нино как раз подрастает дочка. Думаю, она обрадуется подарку.       Она сама не знала, почему вдруг предложила это. Чутье подсказывало, что так будет правильнее. Жалко расставаться с такой красотой, но ничего не поделаешь.       — Но ведь тебе же они нравятся? — удивился супруг. — Ты угрожала мне из-за них разводом.       — И ты поверил, что игрушки мне дороже любимого мужа? — усмехнулась Маринетт и обернулась, чтобы поцеловать его в щеку. — Нам не пятнадцать лет, чтобы делать трагедию из глупостей.       Задумавшись, Агрест не ответил. Некоторое время он выглядел так, словно раскрывал одну из неразрешимых мировых загадок. Однако через некоторое время сдался и тяжело вздохнул.       — Оставь их, — тихо сказал он, но Маринетт все же его услышала. — Обещаю, что больше… не скажу ничего плохого.       — Правда?! — Маринетт просияла и бросилась к мужу на шею, пытаясь, кажется, зацеловать каждый сантиметр его лица. — Спасибо-спасибо-спасибо!       — Ну... я просто подумал... было бы жалко передарить их... чужому ребенку, — попытался оправдаться он, и это подействовало неожиданно: Дюпен-Чен отстранилась и шокированно заглянула в лицо мужу.       — Ребенку? Чужому?... — осторожно спросила она. — А если… а если своему?       Между ними повисло тревожное молчание. Вопрос о детях — даже возможных — до этой минуты никогда не поднимался. Габриэль не предлагал, и Маринетт тоже не заводила речи. Им было вполне комфортно вдвоем, и в довольно жесткий ритм их жизни плохо вписался бы даже короткий больничный, не то что отпуск по уходу за ребенком. Когда же им хотелось почувствовать себя в роли родителей, Агрест воспитывал Адриана — в разумных пределах, конечно, — а его жена отправлялась к лучшей подруге и нянчилась с ее детьми.       Женщина понимала, что может спровоцировать новый крупный спор, однако муж не спешил высказываться. Он выглядел скорее растерянным, словно не задумывался о подобном решении.       — Значит… это еще один повод сохранить игрушки, да? — неуверенно поинтересовался мужчина. — Думаю... они хорошо смотрелись бы... в детской. Ну, знаешь... получится нечто вроде той чепухи... мол, мама и папа всегда рядом и все такое…       — Ты... ты хочешь, чтобы у нас был ребенок? — перебила его Маринетт, боясь поверить своей догадке.       — А ты… нет? — ответил он вопросом на вопрос. — Или ты считаешь, что я негодный родитель... из-за Адриана?       — Что? — ошеломленно переспросила Дюпен-Чен, но тут же спохватилась. — Нет! Ничуть! В смысле, да! В смысле!.. — она глубоко вздохнула, выдохнула и продолжила: — Ты не плохой родитель. Адриан любит тебя, несмотря на ошибки, которые ты допускал. Это нормально, ты же тоже человек... Уверена, когда у нас появится… малыш, у него будет лучший в мире папочка.       Габриэль недоуменно моргнул, а затем робко улыбнулся.       — Обещаю, что мы еще вернемся к этому разговору, — сказал он, вновь привлекая жену к себе.       — У тебя сегодня вечер обещаний. Это такая тактика, чтобы помириться?       — И да, и нет. Просто поверь... так нужно.       — Хорошо, — согласилась женщина, жутко довольная тем, что конфликт оказался исчерпан...       Субботнее утро выдалось солнечным и теплым. Маринетт с удовольствием полежала бы в постели, однако на час дня у них с Габриэлем была назначена пресс-конференция, посвященная запуску новой линии одежды. Не явиться было нельзя. И требовалось переделать еще целую кучу дел, поэтому сон откладывался до лучших времен. Дюпен-Чен завидовала мужу: мало того что он был жаворонком, так еще и восстанавливал силы за какие-то пять часов. Правда, сам Агрест признавался, что мечтает проваляться в кровати не меньше девяти. Приобретенная же с годами привычка не спать помногу ему мешала.       С трудом выбравшись из-под одеяла, женщина направилась в душ. Муж наверняка все еще ждал ее, чтобы позавтракать. Маринетт много раз выговаривала ему за это, вот только Габриэль оставался непреклонен. Завтраки — только вместе, и точка…       — Десять минут, и я буду готова! — отрапортовала женщина, заслышав шаги. Она только-только вытерла влажные волосы и теперь хотела уложить их стайлером.       — Не суетись, у нас еще предостаточно времени, — заверил ее Габриэль, входя в ванную.       — Знаю, но учитывая, сколько я собираюсь, стоило заняться внешним видом еще ночью, — невесело пошутила Маринетт, чудом успев подхватить соскользнувшее полотенце. Она моментально начинала нервничать, когда все шло не так, как ей хотелось.       — Это обычная пресс-конференция, а не прием у испанского короля. Простота и элегантность — основа хорошего вкуса.       — Я знаю, но мой муж, на секундочку, один из ведущих мировых кутюрье. И я должна не выглядеть блеклой мышью на его фоне, а соответствовать ему! — ответила женщина, попутно перетряхивая содержимое шкафчика в поисках геля для укладки.       Она уже собралась привести волосы в божеский вид, однако ее планы не успели осуществиться. Агрест внезапно вторгся в ее личное пространство, обнимая обеими руками со спины и прижимая к туалетному столику.       — Что ты делаешь, я же не успею! — возмутилась Дюпен-Чен, но осеклась, почувствовав поцелуй на своем обнаженном плече.       — Время еще есть, — томно прошептал он, стягивая мокрое полотенце и скользя губами вверх по ее шее.       Маринетт вздрогнула и прикрыла глаза. Против этого приема у нее никогда не находилось защиты. И, похоже, Габриэль этим беззастенчиво пользовался. Женщина попробовала мягко высвободиться из его объятий, но только еще сильнее накалила ситуацию. Поцелуи стали жадными, широкие ладони требовательно стиснули ее бедра, а эрекция мужа из состояния «легкое возбуждение» переросла в «жгучую страсть».       Дюпен-Чен откровенно растерялась. Супруг никогда вот так не приставал к ней, да еще и утром, предпочитая выкладываться в постели в темное время суток. Однако настойчивая ласка все же сделала свое дело, и разомлевшая Маринетт решила отдаться на волю происходящего…       Секс в ванной стал той самой порцией новизны, которой так не хватало женатым уже много лет парам, но с первого раза он не охладил пыла супругов. Действо переместилось в спальню и продолжалось, пока Натали Санкёр не позвонила модельеру и не напомнила, что до начала мероприятия осталось десять минут.       В итоге они опоздали на пресс-конференцию почти на час. Маринетт старалась ничем не выдать себя, однако лукавые глаза Альи, сидевшей в первом ряду, недвусмысленно говорили: у нее есть некоторые предположения относительно того, почему Агресты так бессовестно опоздали…       — Ну, моя дорогая, — приступила мадам Ляиф, когда интервью кончилось, — поведай мне, что же за умопомрачительная причина помешала месье и мадам Пунктуальности явиться вовремя!       — Если я скажу, что мы занимались… друг другом, этого будет достаточно? — осторожно спросила Дюпен-Чен. К ее удивлению, подруга лишь устало выдохнула.       — Господи, ну хоть у кого-то день поцелуев проходит, как надо! Не то что у меня, — сокрушенно выдала та.       — Погоди, — изумилась женщина. — Какой день поцелуев? Насколько я помню, его отмечают шестого июля. До него еще пять месяцев.       Ответом ей стал еще один вздох, теперь уже раздраженный.       — Какой-какой? Обыкновенный. Который приходится на неделю святого Валентина. Если бы не чертова работа, я бы сейчас отметила его вместе с Нино.       — Неделя? — переспросила Маринетт, все еще не понимая, к чему клонит Алья.       — Неделя. День роз, день признаний, день шоколада, день плюшевых игрушек, день обещаний, день поцелуев, день объятий и только после них День святого Валентина. И… — подруга запнулась, а затем недоверчиво уставилась на Дюпен-Чен. — Не говори, что ты забыла. Это же главный праздник всех парочек!       — Ты же знаешь, что мы с Габриэлем не отмечаем, — пробормотала женщина, отчего-то чувствуя себя не в своей тарелке. Вот только найти причину своим ощущениям не успела — Сезер вновь вздохнула, переключая ее внимание на себя.       — В любом случае ты прекрасно провела время с мужем, а я своего увижу дай бог через шесть часов. Нет в жизни справедливости!       Алья все еще сетовала на плотный рабочий график, но Маринетт уже не слушала. Упомянутая неделя прочно засела в мыслях…

***

      Вечером о ней пришлось на какое-то время забыть: Габриэль продолжил любовный марафон, а после они оба крепко проспали до самого утра. На воскресенье супруги не наметили никаких дел и предвкушали спокойный, размеренный выходной. Однако все надежды на корню разрушил телефонный звонок. Агресту пришлось спуститься в кабинет и уладить хотя бы часть свалившихся забот — сначала с помощью телефонных переговоров, а затем изучая документы, полученные по факсу.       Оставшись не у дел, Дюпен-Чен, обдумала слова подруги о неделе святого Валентина и, мягко говоря, удивилась. События начиная с понедельника казались просто идеальной инсталляцией. Все ведь как по нотам: сначала розы, потом стихотворение — не то переделанное, не то доработанное; шоколад и якобы в шутку присланная пара игрушек; под конец — обещание подумать о пополнении в семье и день, почти полностью проведенный в постели. Осталось хотя бы на час очутиться в объятьях друг друга, и праздник можно считать удавшимся.       С другой стороны, она прекрасно знала, как Габриэль относится к романтике. Странно было бы, изменись он спустя столько лет... Но, может быть, это все-таки сюрприз? Что, если муж каким-то чудом проникся духом праздника? Женщина покачала головой. В мире нет человека более постоянного, нежели Габриэль Агрест. Творческая искра появляется в нем лишь для новых дизайнерских свершений. Однако разгоревшееся внутри любопытство требовало доказательства — или опровержения. Поднявшись с дивана, на который она села, чтобы немного порисовать, Дюпен-Чен направилась в кабинет мужа.       В зрелище не было совсем ничего подозрительного. Габриэль, окопавшись в бумагах, помечал что-то перьевой ручкой. Тихонько подкравшись к столу, Маринетт деликатно кашлянула.       — Ужинай без меня, — отмахнулся супруг, не отрываясь от контракта на поставку тканей. — Я застрял тут надолго.       — Жаль, — искренне огорчилась женщина. — А я так хотела побыть с тобой.       Она не то чтобы добивалась внимания — просто не знала, как бы выяснить его скрытые замыслы. Правда, в том, что они есть, Дюпен-Чен все еще сомневалась. Но все-таки она заинтересовала Агреста. Он посмотрел на нее, потом снова — на кипу документов, а после неожиданно спросил:       — Сможешь просидеть час, не шевелясь?       Маринетт ощутила себя сбитой с толку, но быстро взяла себя в руки и утвердительно кивнула. Когда требовалось, она умела быть тихой, как мышка. Габриэля устроил ответ. Отложив бумаги, он откатился вместе с креслом назад и жестом пригласил жену подойти. А когда она это сделала — усадил ее на колени и придвинулся обратно к офисному столу.       — Интересный же ты нашел выход, — в который раз удивилась женщина, наблюдая, как супруг вновь погружается в работу.       — Лучше уж так. Не то потом будешь дуться, что я не уделяю тебе внимание, — без обиняков ответил Агрест, вчитываясь в документацию.       «Такое впечатление, будто я твоя капризная дочка», — хотела было пошутить Дюпен-Чен, но благоразумно воздержалась. Когда об их отношениях только-только стало известно, недоброжелатели модельера позволяли себе высказывания, довольно далекие от приличий. Особенно едко и обидно звучали намеки а-ля «девочка нашла себе папочку»…       Постепенно грустные мысли ушли, сменившись умиротворением. Маринетт расслабилась и, откинувшись назад, прижалась к мужу спиной. Тот положил подбородок ей на плечо. Женщина поймала себя на мысли, что вполне можно поцеловать супруга в щеку, но не стала. Он не любил, когда его отвлекали по пустякам.       Дюпен-Чен не знала, сколько так просидела. Она так глубоко ушла в свои мысли, что очнулась, лишь когда Габриэль приобнял ее одной рукой за талию.       — Тебе неудобно, давай я уйду, — посетовала Маринетт. Агрест усилил хватку.       — Сиди, как сидишь, — велел он. — Будем считать, что у нас сегодня вечер объятий.       — Звучит… романтично, — хихикнула женщина.       — Брось, где я, а где романтика? — отмахнулся супруг. — Я просто делаю то, что считаю правильным. Вот и все.       Дюпен-Чен вполне могла бы возразить ему, да только был ли смысл? Не все ли равно, как называть царящую между ними идиллию? Главное, получается именно то, чего так хочется обоим.       Подумав об этом, Маринетт умиротворенно выдохнула и прикрыла глаза. Тихий скрип перьевой ручки постепенно убаюкал ее, и она задремала в крепких объятьях супруга, напрочь забыв, что пришла к нему в кабинет с какой-то целью.