Змеиный яд

Диксон в который раз уже за эти два дня провожает белыми от злости глазами тонкую фигурку Доун, дожидается, пока та скроется за деревьями, и только потом дает волю ярости. Лупит по дереву кулаком, сбивая костяшки в кровь. Рычит самые грязные, самые злые ругательства, которые знает. И надеется, что стояк, который по вине этой твари образовался в штанах, все-таки спадет. Иначе через пару минут он все-таки ее догонит. И выебет. А потом придушит уже, наконец. Сука, еле сдержался ведь, чтоб не прибить прямо здесь! А надо было, надо! Вот знал, всегда, с самого детства знал, что нельзя играть со змеями, какими бы ласковыми и расслабленными они не были. Как бы ни ластились. Потому что это змея. Хладнокровная ядовитая тварь, способная ужалить в любой момент. Диксон во всей этой ситуации винит прежде всего себя, свою глупую доверчивость. Ну и еще свой член, что совершенно не в состоянии усидеть в штанах при виде нее. В прошлый раз, награждая ее засосом, злясь на нее даже за мысль, что он допустил, о наличии у нее мужика, он все-таки больше играл. Не веря, нисколько не веря, что у нее этот мужик есть. Уж очень жадной она была. Голодной. Обычно, бабы, которых хорошо и регулярно ебут, вообще на других не смотрят. Вон, по Мишонн это явно можно наблюдать. Доун вела себя совершенно по-другому. Поэтому он пошел за ней вчера. Аккуратненько проводил до дома. Удивился гению хозяина. Внешне дом выглядел совершенной лачугой. И только приглядевшись, можно было понять, что не так прост домик-то, далеко не прост. Диксон посидел немного неподалеку, соображая, что делать дальше. Можно было просто свалить. И забыть то, что случилось. Вот только не хотелось. Да и не ждал его никто. Диксон пытался увидеть обитателей лачуги, но засек только древнего старикана с ружьем времен Первой мировой, не иначе, шарящегося по двору. Он решает переночевать неподалеку, а утром подойти поближе и глянуть, наконец, че за звери обитают в этом заповеднике. Но утро приносит с собой некоторые проблемы в лице непонятно откуда взявшегося десятка ходячих, которых Диксон уводит в сторону леса. Подальше от жилья. Особой опасности они не представляют, но мало ли. Нахрена случайности? Идя назад, получает удар под дых в виде неподвижно сидящей на полянке Доун. Какое-то время наблюдает за ней, просекая близлежащие кусты на предмет засады. Может, она решила, что у него какие-то, бля, чувства к ней взыграли, раз приперлась сюда? Может, она с подмогой? От этой твари всего ожидать можно. Но Доун одна. Совершенно расслаблена и спокойна. И, похоже, что не ждет его. Просто сидит. Просто покусывает травинку. Красивая хищная тварь, греет на солнышке свои кольца. Завораживает опять. Диксон сам не понимает, как выходит к ней. Больше не таясь. А потом, сидя рядом, заглядывает в яркие манящие глаза. И такую в них видит нежность, такую покорную радость, что голову дурманит. Сильно дурманит. И хочется, нереально хочется верить ей. Что она пришла из-за него. Что просто увидеть захотела. И Диксон верит. И даже чуйка не кричит об опасности. И она такая сладкая, такая мягкая, такая податливая, как пластилин в его руках. Делай, что хочешь. Все можно. И Диксон срывается в непривычную для себя, давно забытую, а, скорее всего, никогда даже толком и не испытываемую нежность. Ласку. Ему не хочется в этот раз подчинять, причинять боль, заставлять. Это не нужно. Ему и так все можно. И мир вокруг плавится от полуденного зноя и от нереальной, всепоглощающей чувственности. От ее ненасытных долгих поцелуев, касаний, стонов, таких мучительно искренних, от его желания обнимать ее, обхватывать так, чтоб ни частички нетронутого тела не осталось, чтоб каждая клетка ее кожи помнила его прикосновения и знала, кому она принадлежит теперь. Эти несколько часов, без преувеличения, были самыми счастливыми в его жизни. Самыми. И тем больнее было возвращение в реальность. Потому что змея дождалась, когда сможет подобраться на максимально близкое расстояние, и вцепилась. И такую дозу яда вкачала, что голову сразу снесло. Как только не помер. И Диксон не задумывается, что она, собственно, ничего не должна ему, что они ни о чем не договаривались. Он думает только о своем потерянном рае, о своих вычеркнутых из жизни нескольких часах счастья. О своих, так и не сформировавшихся в голове надеждах. О том, что сука-судьба его, как всегда, любит. Очень извращенно. В груди щемит почему-то неожиданно больно. Диксон тяжело дышит, рассматривает сбитые в кровь костяшки кулаков. И понимает, что не успокоился. Нихера не успокоился. Завелся только еще больше. Хорошо хоть член утих и не высказывает пока своего ебучего мнения по ситуации. Жадно глотая оставшуюся воду, и буровя прищуренным злым взглядом место, где пропала из виду прямая спина Доун, Диксон принимает решение. Окончательное. Он посмотрит не нее еще раз. Поговорит. Он пока не знает, о чем, и как сумеет сдержаться, чтоб не придушить гадину, что сначала обволокла его своими кольцами в мнимой ласке, а потом ужалила так подло. Диксон просто знает, что, если не поставит окончательную, не важно, какую, точку, то яд, всасываясь в кровь, окончательно сведет его с ума. Диксон понимает, что яд уже действует на мозг. Что он уже отравлен. Ночью домик, маленький и хлипкий (ну надо же, старик-то просто гений!), не выдает присутствия людей ни единым звуком, ни единым отблеском. Вполне возможно, что старикашка, со своей маньячестью, натыкал веселых приблуд по периметру. Но Диксону не привыкать. Он и сам тот еще маньяк. Внутри тихо, как в могиле. Доун особо не распространялась, где именно они обитают, наверху или внизу, но Диксон, ставя себя на место хозяина, думает, что они явно внизу. И что, будь он сам хозяином, то прокопал бы дополнительный укрепленный тоннель до опушки леса, например. Чтоб были пути отхода. Диксон как раз обшаривает пол ветхой избенки, выглядящей совершенно заброшенной и внутри тоже, когда, ощущая упирающийся в бок ствол старого, но от этого не менее серьезного ружья, понимает, что хозяин-то куда больший маньяк, чем он думал. Или, что Доун не утратила хватки, выставив часового на ночь. — Руки, мальчик. И спокойно. Полбашки за раз снесу. Голос совершенно не похож на старческий, он низкий и глубокий, без дребезжащих ноток. Диксон, стараясь не делать резких движений, поворачивается. Да, это тот старик, что он засек тогда снаружи. Как его? Том? Да, Том. — Садись, — кивает на пол Том, основательно усаживаясь на ветхий с виду табурет. Ружье он держит так, что сразу понятно, пользоваться умеет. А тусклые в свете луны глаза не дают усомниться, что при любом, показавшемся неправильным, движении Дерила, полбашки у него исчезнет. Сразу, без предупреждения. Дедок старой закалки, помноженной на паранойю. Один раз предупредил — и хватит. Это все Дерил просекает сразу, поэтому ведет себя тихо. Аккуратно. — Ты кто? — Дерил. Мне нужна Доун. Старик молчит. Смотрит. Затем внезапно ослепляет острым лучом фонаря, заставляя жмуриться. — Доун, значит… Думает, не задавая больше вопросов, не строя из себя идиота, делающего вид, что первый раз слышит. И Дерил интуитивно понимает, что давить нельзя. Угрожать нельзя. Только хуже будет. И покорно, удивляясь самому себе, ждет решения. Уже готовый внутренне к тому, что старик сейчас выстрелит, или скажет убираться. Второе нереально. Не с этим параноиком. Значит, пристрелит и закопает неподалеку. — Иди, — приказ настолько неожиданный, что Диксон, уже нарисовавший в мозгах мрачную картину своей могилы на заднем дворе этого курятника, даже вздрагивает, и переспрашивает глупо: — Куда? — Идиот. — Диагностирует Том. — Вон люк, внизу направо, и потом еще направо. Диксон все еще не веря, обшаривает пальцами пол в указанном месте, находит еле заметную щель, поддающуюся под пальцами, откидывает совершенно бесшумно люк. Перед тем, как спуститься, поворачивается к Тому, все еще сидящему на табуретке и неподвижным взглядом изучающему его: — Почему пускаешь? Том качает головой, потом еле заметно усмехается: — Идиот. Дорогу не перепутай. Попадешь к дочке, отстрелю яйца. Диксон спускается вниз. Даже если это и ловушка, он пока ничего сделать не может. Том его живым не выпустит отсюда, это понятно. Но непонятно, вот совершенно непонятно, почему позволил пройти в убежище. Он вообще не похож на легковерного дурака. Значит, внизу скорее всего ловушка. Может в месте, куда сейчас направляется Диксон, прячутся парочка десятков ходячих. Но делать нечего. Он сам сюда залез. Винить некого. Надо выбираться. Диксон идет по указанному маршруту по вполне комфортабельному убежищу. Дверь комнаты открывается без скрипа. Диксон застывает на пороге, оглядывая помещение.И понимая, что Том не обманул. Это комната Доун. Здесь не темно. Свет ночника, мягкий и уютный. Небольшая кровать в углу приковывает внимание. Доун спит, сбросив одеяло на пол. Одна. Волосы, как змеи, разметались по подушке, лицо усталое, со сдвинутыми бровями, кусает губы во сне. Диксон разглядывая, непроизвольно получает привет от нижней головы. Не вовремя очень. Но так всегда, с этой бабой. Ее мужика нет. Может, тоже дежурит? Или умотал куда-нибудь. Поэтому она так свободно и лазит по лесу, и ебется с другими. Злость, опять неконтролируемая злость накатывает, ослепляя. Это яд этой гадюки действует. Надо успокоиться, бля, надо успокоиться уже! Диксон шумно выдыхает, и внезапно замечает в маленькой комнате еще одну деталь. Небольшую кроватку. Как раз возле ночника. Детскую. Ноги идти отказываются, приходится переставлять их гигантским усилием воли. Диксон уже знает, кого он увидит, приблизившись. Мальчик. Маленький мальчик. Года два примерно. Лежит на спине, раскинув руки, сжатые в кулачки. Посапывает. Диксон смотрит оглушенно, в голове нет ни одной, вообще ни одной связной мысли. Ни одной эмоции. Только отстраненно подмечает знакомые черты. Нет, он не знает, как он выглядел в детстве. К тому времени предки уже окончательно потеряли связь с реальностью, и фотографировать младшего сына считали ненужной блажью. А вот Мерлу повезло больше. Пара его фоток сохранилась до пожара. И Дерил их помнит. И потому сомнений в том, чей ребенок, у него нет. Фамильные черты Диксонов налицо. На лице. Старик не совсем выжил из ума, пуская его. А Дерил и правда идиот. Конченый, нереальный дебил. А Доун змея. Надо же, подобралась, обвила кольцами и ужалила. В самое сердце. Вот только змеиный яд, расплываясь по венам, дарит долгожданное спокойствие. Блаженство. И обещает новую жизнь.