Змеиный яд

Он ничуть не изменился. Совершенно. Волосы только отросли, и борода появилась, неопрятная, колючая, с поблескивающей в ней сединой. И морщин возле глаз добавилось. И тяжелее стал, значительно тяжелее, массивнее. Доун это всеми косточками сегодня прочувствовала. А так все тот же. Грубый, жестокий, прямолинейный. Неразговорчивый. Жадный. Доун идет к дому, по привычке страхуясь от преследования. Хотя, скорее всего, реши Диксон ее выследить, она этому не сможет препятствовать. Доун на всякий случай петляет, долго сидит в кустах, напряженно всматриваясь в лес, из которого вышла. Но, кроме парочки совершенно уже неходячих ходячих, никого не видит. Все, дольше ждать нельзя, ей надо идти. Доун идет домой, непроизвольно ускоряясь. Периодически она дотрагивается до огромного, уже вспухшего засоса, что оставил ей этот невозможный грубиян, и улыбается. Она скучала по нему, оказывается. Мария видит ее издалека, подает сигнал открыть ворота. Доун заходит, отдает собранные травы и нескольких пойманных в силки кроликов подошедшей Сэми, и быстро идет в свою комнату. Помыться она успеет. Потом. Вечером, уже лежа в постели, Доун опять трогает засос, вспоминает Дерила, его ярость, бешеный напор, злой, голодный взгляд. Он по-прежнему нереально хорош. Даже лучше, чем в ее воспоминаниях. На следующий день Доун, отдав последние распоряжения Сэми, выходит за ворота. Хотя и не собиралась, собственно. Никуда не собиралась. Но идет. Ноги сами несут на ту полянку, где она встретила Диксона. Доун далека от мысли, что он снова там будет. С чего бы вдруг? Его реакция на ее вопрос о Бет однозначна. Девчонка все еще дорога ему. Может быть, они даже вместе. Диксон не выглядит отшельником, на нем довольно чистая одежда, все пуговицы на месте. Во всей его внешности угадывается женское присутствие, забота. Поэтому Доун не строит иллюзий. Просто хочет посмотреть еще раз на это место, чтоб поверить, что ей ничего не приснилось. Как будто огромного засоса на шее и синяков от грубых пальцев по всему телу мало! Доун садится на краю полянки, приваливается к дереву, задумчиво оглядывается. Сейчас она посидит и пойдет. Просто надо отпустить все, наконец. Раз забыть у нее не получится. Массивная темная фигура появляется в дневном мареве, словно привидение. Доун, несмотря на то, что не ждала, все же не удивляется. Просто спокойно смотрит, как Диксон приближается. Походит к ней, смотрит какое-то время, затем садится рядом. От него пахнет полуденным солнцем, лесом и костром. — И чего ты здесь забыла? — через какое-то время спрашивает он, не глядя на нее. — А ты? — Доун покусывает травинку, поглядывает искоса на его четкий профиль, на смешную и глупую бородку. — Сама знаешь, — Диксон поворачивается к ней, и глядит, наконец, прямо и до того испытующе, что Доун не выдерживает, отводит взгляд. Дерил твердо берет ее за подбородок, поднимает, не дает опять спрятать глаза. — Знаешь ведь? И Доун смотрит. Смотрит в его серые глаза, и понимает, что он гораздо проницательнее, чем кажется на первый взгляд. — Знаю. Она и в самом деле знает. Она тоже здесь за этим. Вот только что со всем этим делать, она не знает. Совсем не знает. Зато у Диксона, похоже, сомнений нет. Как всегда. Он легко и как-то даже ласково проводит шершавыми пальцами по ее скуле, спускается по шее к груди, мнет ее, мягко и обстоятельно, притягивает Доун к себе за талию. Взгляд медленно скользит по ее лицу, затем Диксон тихо и обреченно выдыхает ей прямо в губы: — Сучка ядовитая… И это звучит так нежно и трогательно, что у Доун просто перехватывает дыхание. Она тянется сама, аккуратно касается его сухих губ, все еще опасаясь, вдруг оттолкнет. Это же Диксон. Предсказуемость не про него. Но сомнения ее напрасны, Дерил обхватывает сильнее, опять причиняя боль, сопя, опрокидывает на траву, целуя беззащитно откинутую шею, плечо в расстегнутом вороте рубашки, продвигаясь вниз, мучительно медленно и тягуче. Доун не знает его таким. Поэтому новизна эмоций просто зашкаливает. Изголодавшееся по ласке тело отзывается так, что Доун становится страшно. Она боится своей такой откровенной реакции, чувственной отдачи. Диксон тормозит, выпутываясь из куртки, дергая ремень джинсов. Затем обводит одним размашистым широким движением рук ее тело от ключиц до талии, распахивает на ней рубашку окончательно, нагибается, прикусывает соски через тонкий топ, затем высвобождает грудь, удовлетворенно и прерывисто дышит. Ему определенно нравится то, что он сейчас видит. — Красивая, бля, красивая какая…- бормочет он сквозь зубы, наклоняясь к ней за поцелуем, укладывается на Доун, привычными движениями уже сдирая с нее брюки, сжимая ослепительно белые ноги, подхватывая под ягодицы удобнее и насаживая на себя. Доун только резко выдыхает, в этот раз чувствуя себя особенно беззащитной с ним, и сходя с ума от этого. Диксон движется неторопливо, без своей обычной агрессии, словно стремится смаковать каждое движение, каждый вздох, каждый взгляд. Словно стремится запомнить эти мгновения. Глядит в глаза, бормоча что-то матерно и восхищенно сквозь зубы, целует то легко и невесомо, то жадно и настойчиво, гладит по лицу, по скуле, зарывается пятерней в волосы, как всегда, разворошивая тугой пучок. Все это, в целом, создает нереальную по нынешним временам и тем более с ним, картину нежности, томности, сладости на острие безумия. На острие любви. Оглушенная этим, Доун отвечает, так отвечает, как никогда и никому. Тянется с лаской, прижимается всем телом, обволакивая, растворяясь, наслаждаясь моментом по полной программе. И не разрешая себе даже помыслить о том, что будет потом. Потому что твердо знает, что потом — не будет. Он ей не простит. Они проводят на полянке несколько часов. Валяются, обнимаются, разговаривают, перекусывают едой, захваченной Доун из дома. Занимаются любовью. Нежно и долго. Диксон совсем не похож на себя обычного, и Доун полностью погружается в ощущение нереальности, иллюзорности мира. Она даже представляет, что было бы, если б они встретились раньше, до этого всего. Случилось бы у них хоть что-то? И прекрасно понимает, что нет, не случилось бы. Достаточно посмотреть на Диксона, чтобы понять, в каких отношениях он был с полицией в прошлой жизни. Да и она была другой. Конец света поменял ее. А встреча с Диксоном вообще повернула жизнь на сто восемьдесят градусов. Доун рассказывает Дерилу о том, что произошло с Грейди. Без прикрас. Времени прошло много, она уже все пережила и сделала выводы. Она признается Диксону, что он был прав. Они не продержались долго. Мертвецы появились в госпитале внезапно, просто ночью умер один из пациентов и очень быстро обратился. Спастись удалось только паре полицейских, Доун и нескольким пациентам. Они выехали на двух машинах, нарвались на стадо. Выбрались только Доун и два пациента. Одна из пациенток, Сэми, уговаривает поехать к ее родителям, клянясь, что там есть, где укрыться. Доун, оглушенной потерей Грейди, все равно куда двигаться. Сэми оказывается права. Небольшое ранчо, спрятанное в лесах Джорджии, в стороне от основных дорог, обнесенное высоким забором, с собственным генератором и артезианской скважиной, просто находка по нынешним временам. Тем более, что отец Сэми, Том, тот еще параноик, не любящий общества, постоянно готовящийся к худшему, злобный и желчный старикан, последние несколько лет занимался исключительно укреплением своих угодий, и забиванием подвала припасами на все случаи жизни. Они добираются только на своем упрямстве, чудом минуя дикие банды и мигрирующие в одном им известном направлении стада. Они практически не выходят за ворота, поэтому никого не видят. И их никто не видит. Доун с тревогой узнает о Спасителях, понимая, как им повезло на самом деле. Остается только надеяться, что их семья настолько мала и незначительна для Нигана, что он не будет заострять на ней внимание. — То есть вы там живете вчетвером? — уточняет Дерил, облокачивая Доун на свою грудь и запуская лапу под майку, поглаживая гладкий живот. — Нет, нас больше. — Доун говорит тихо, после продолжительного молчания. В конце концов, надо ему сказать. Нечестно так. По отношению к нему. Доун собирается с духом, понимая уже, что своими словами сейчас разрушит все иллюзорное волшебство их момента. Но Диксон опережает. Рука его замирает, тяжелеет на ней. — А твой ебарь в курсе, где ты? Кто он? Один из пациентов? — голос его грубеет, буквально наждачкой проходится по горлу. — А тебе есть до этого дело? — Доун чуть похрипывает, сердце стучит сильно и испуганно. Не судьба, значит. Она делает движение, чтоб выбраться из его рук, но Диксон сжимает объятья, словно кандалы, не пускает. Сильные пальцы сминают талию, рывком дергают на колени, заставляя Доун спиной вжиматься в твердую грудь Дерила. Он шепчет тихо и яростно, шевеля дыханием распущенные волосы женщины: — Сука ты все-таки, ядовитая тварь. Все вокруг отравляешь. Нахуя ты сюда пришла? Если тебя есть кому трахать? — А может мне с тобой больше нравится? — Терять больше нечего, и, обрывая все непрочно связующие их нити, Доун откидывается головой ему на плечо, выгибается, как шлюха, как та, кем он её считает. И, несмотря на дикость ситуации, чувствует нарастающее возбуждение. Нежный секс с Диксоном невероятен, волнующ, но то, что он делает сейчас, то, как доминирует, яростно и злобно сжимает, практически ломает ее своими руками, — все это бьет с размаху по низу живота таким оглушающим жаром, что Доун на секунду думает, что мочевой не выдержал, до того горячо и мокро становится. Диксон прерывисто дышит, рычит в ухо исключительно матерно, встряхивая ее в такт проклятиям и жарко скользя лапами по послушному телу. Пусть говорит. Ничего уже не вернёшь. Не изменишь. И не надо. Пусть возьмёт её в последний раз, так, как ему, да и ей тоже, привычно. Пусть забудет, пожалеет об этих нескольких часах неконтролируемой нежности, сметет их своей звериной грубостью. И потом выкинет её из головы. Как в прошлый раз. И всем будет проще жить. Доун не выдерживает и, притираясь к его паху ягодицами, тихо и мучительно сладко стонет. Диксон резко замолкает, потом лезет пальцами ей в белье, тут же отдергивая руку, словно обжегшись. — Блядь! Он сильно отталкивает ее от себя, подхватывается, сипло дыша, глядя ненавидящим, таким знакомым, тяжеленным взглядом. — Пошла нахуй отсюда! Доун встает, не делая попытки приблизиться, смотрит на него, разъяренного и взлохмаченного, печально и понимающе. Пытаясь сохранить достоинство. В конце концов, она ни в чем не виновата. Делает движение навстречу к нему. Дерил отрицательно машет головой, отходя еще на шаг, словно боясь сорваться. — Пошла! Доун подхватывает рюкзак и поворачивается. Она не оглядывается, даже слыша вслед себе сдавленные злые ругательства. Так, скорее всего, лучше. Точно лучше. Почему же так плохо-то?