A Wonderful Institution: Epilogue

— Это было ужасно, — простонал Чонгук, протирая рукой лицо. — Парни, я никогда не позволю вам снова втянуть меня в это. — Но ты же знаешь, что в норэбанг ходят группами, Чонгукки, — возразил Тэхён, закинув руку на шею Чонгука и притянув его ближе к себе, чтобы ласково растрепать волосы. — И наше пение Girls' Generation было таким вдохновенным. — Тем не менее, Юнги позволено допускать только к рэпу, — сказал Чимин, а затем поморщился, когда рука его мужа сжала его талию. — Я имел в виду, потому что ты очень хорош в этом, детка… — Конечно, — прорычал Юнги, затем смягчился, когда Чимин надулся и провел пальцем по щеке, чтобы сымитировать единственную выступившую слезу разбитого горем человека. — Хорошо-хорошо. Спасибо. Я не буду петь в следующий раз. — Только в норэбанге, — пояснил Чимин, прижимаясь к нему и целуя Юнги в скулу. — Это уменьшает наш общий счет. Ты можешь петь где угодно — в душе… на кухне… пока мы траха… — Отлично, — быстро вмешался Чонгук, отчаянно махая рукой, чтобы остановить Чимина, прежде чем он продолжил освещать всем свою сексуальную жизнь. — Отлично, это здорово. Но групповое пение было ужасным, и я никогда больше этого не сделаю. — Мне нравится твой голос, — сказал Тэхен, его шепот звучал тихо и низко в ухе Чонгука. — Я думаю, это звучало хорошо, когда мы пели дуэтом. Разве ты не хочешь сделать это снова когда-нибудь? Чонгук покраснел (или, может быть, это была просто иллюзия в красном неоне надписи «Норэбанг» и ее свете, который отражался от омытой дождем улицы) и слабо попытался вырваться из объятий Тэхена: — Да, — пробормотал он густо. — Да, дуэт. Думаю, это будет неплохо. Сокджин и Намджун посмотрели друг на друга за спиной Чонгука и Тэхена и разделили момент утомленного признания. Намджун многозначительно закатил глаза, скривив рот и слегка подвигал открытым кулаком перед грудью в молчаливом изображении мастурбации. Сокджину пришлось отвернуться и прикрыть рот, чтобы не рассмеяться вслух. Прошло три месяца со дня рождения Сокджина, когда Сокджин и Намджун непреднамеренно и неопровержимо объединили группы своих друзей. Чонгук стал необъяснимо привязан к Тэхену (хотя, возможно, все было наоборот) — в данный момент Сокджину было трудно определить, где именно заканчивался Чонгук и начинался его младший брат, и куда бы не пошел Чонгук, он был уверен — Тэхен последует его примеру. Спереди шел Чимин, а Юнги плелся за ним, громко жалуясь всем тем, кто слушал его, что он слишком стар для этого дерьма, хотя сам пил шоты с живота Чимина каждую вторую ночь среды, пока Хосок не был вынужден тащить его до дома. Прошло три месяца, но казалось, будто так было всегда, будто они все знали друг друга вечно, и теперь, когда Хосок рассылал групповое сообщение, оно было для шести человек вместо двух. Когда Сокджин остановился, чтобы подумать об этом (о моменте затишья в потоке активности, в то время, когда все остальные говорили и смеялись и заказывали больше алкоголя или спорили, какую песню они будут петь дальше, вместо того, чтобы обращать на него внимание, он мог сидеть сложа руки и просто смотреть на то, что они делали и кем они были, и как они веселились, собравшись все вместе), и это было немного забавно, эта странная разношёрстная стая бесконечно расхлябанных людей. Взрослея, он безжалостно поглощал любую информацию из СМИ, которую он мог достать: в которой содержались факты о людях, похожих на него, которые вели себя как он, у которых были такие же желания, как и у него, но как-то он понял, что идея о подростках-гомосексуалах потерпела крах, попав в ловушку скорлупы из его окружения «натуральных» друзей. На вечеринках, как итог, появлялась группа «натуралы и Один Гей», устраивающая еженедельные вылазки для секса на одну ночь, рассказывающая скандальные истории о себе и делающая всем макияж перед тем, как войти в клуб и стать эталоном моды для девушек, ведущая себя будто какие-то скандалисты. Но теперь у него было что-то, что совсем не было похоже на американские телешоу и фильмы, которые он смотрел в тайне, когда был подростком — он вращался в компании «беспросветных геев», чтобы слушать, как Юнги рассказывает что-то, и он просто чувствовал себя немного странно, будто дома, лучше, чем в любой другой компании, с которой у него были хорошие отношения. Во всяком случае, это было точное отражение, противоположное всем тем представлениям, с которыми он вырос; «компания беспросветных геев» с Хосоком в качестве эталонного натурала, нервно плетущегося сзади, и цепляющего всех прохожих женщин, которых они встречали на своем пути. Хосок, по его собственному, слегка пьяному заявлению, был не так натурален, как ленив, и, честно говоря, он обнаружил, что «девушка на члене — это намного менее сложно, чем необходимость участвовать в душераздирающем брачном танце, который требуется каждый раз, чтобы можно было выяснить, является ли чувак рядом с тобой достаточно сговорчивым, чтобы ему вставить». (Эта речь, конечно же, прозвучала, когда он пристально смотрел на Сокджина, и когда Намджун медленно окрашивался примерно в тот же цвет, что и свекла, и осторожно соскальзывал под стол.) В последние три месяца в какой-то непонятный момент они начали устраивать походы в норэбанг где-то посередине недели, почти всегда под влиянием сообщения Хосока в групповую беседу, в котором он жаловался на то, что ему скучно и одиноко, и заканчивал жарким состязанием в «камень-ножницы-бумага», чтобы определить, пойдут ли они в бар или в норэбанг. Чимин как-то почти всегда побеждал и всегда выбирал норэбанг («Юнги обязательно захочет что-нибудь с меня выпить», — объяснил он однажды, легкомысленно вскидывая руку, — «а я боюсь щекотки»), так и сегодня вечером, как и во многие другие ночи они убивали время, крича старые поп-хиты и йодлируя вместо правильного исполнения композиции (обычно это был Тэхен, хотя Чонгук присоединялся, если он был достаточно пьян), а Намджун и Юнги неизменно вступали в жаркую битву за рэп в неравной схватке на поле битвы с GD&TOP с Чимином на бэк-вокале. Тэхен потянул Чонгука за шею, переместился и сделал шаг назад, чтобы отклониться от группы. — Я думаю, что этот ребенок нуждается в помощи, чтобы добраться домой, — легко сказал он, а его рот растянулся в этой его прямоугольной усмешке. Чонгук пробормотал что-то о том, что ему не нужна помощь, но Тэхён просто ласково похлопал его по щеке. — Не смущайся, Куки — мы все рады, что ты хорошо провел время, — они отошли, и Тэхен счастливо болтал, когда Чонгук ковылял рядом с ним, его шея все еще была зажата в ласковой хватке Тэхена. Хосок и Сокджин закатили глаза. — Они что…? — Сокджин замолчал, не уверенный, действительно ли он хотел знать ответ. — Трахаются? — Хосок пожал плечами. — Если бы я знал. Если быть с тобой откровенным, я не знаю, имеет ли Тэхен вообще понятие о том, что такое секс. — Он имеет, — подхватил Чимин. — По словам Чонгукки, он может сделать это одним языком, когда… — О, боже, — прошипел Сокджин высоким голосом, когда закрыл ладонями уши. — Во все вещи во вселенной, которые есть в моем разделе «я хочу знать», сексуальное мастерство моего младшего брата не включено. — Как ты вообще узнал об этом? — спросил Намджун, поворачиваясь к Чимину. Чимин саркастически вытянул лицо и закатил глаза. — Ты думаешь, что Чон Чонгук может залезть кому-то в штаны, не звоня мне после этого на следующее утро? Я знаю гораздо больше, чем я когда-либо хотел знать о каждом его сексуальном завоевании. Включая те, в которых он технически был побежден, — добавил он задумчиво, — его взгляд скользнул к Сокджину. — Ты знал, что у твоего младшего брата чудовищных размеров член? — Это распространяется на всю семью, — прокомментировал Хосок. — Что? — Намджун заикался. Сокджин издал стон, опускаясь на корточки и закрывая голову руками. — Боже мой, пожалуйста, перестань говорить об этом. Юнги ткнул Чимина в щеку. — Будь милашкой, Минни. Если ты навсегда морально сломаешь парня Джун-а, он нас никогда не простит, — Чимин закатил глаза. — Наверное, нам тоже стоит отправиться домой. Остальные работают в основном по выходным, но этот придурок… — Чимин вздохнул в насмешливом обиде, — работает по утрам, и он такой мудак, когда не высыпается. — Я не..! — Тебя вырвало в душе на прошлой неделе, — сказал Юнги, когда отстранился, таща за собой Чимина, — и я был тем, кто должен был это вычистить. Это было не то, чего я ожидал от семейной жизни. — Может быть, это было утреннее недомогание, — задумчиво вздохнул Чимин, наклонившись и цепляясь за руку Юнги. — Может быть, ты станешь папой. Разве это не сделает тебя самым счастливым? — Если у кого-то из нас будет утреннее недомогание, — послышался голос Юнги в сторону быстро уменьшающейся группы, когда пара ушла, — что, между прочим, было бы физически невозможно — это был бы я. Намджун закатил глаза и закрыл лицо одной рукой. — Они ушли? — наконец спросил он, когда разговор со стороны окончательно затих. Хосок обернулся вокруг себя и быстро кивнул в подтверждение. — Вызывай себе такси, как мы и договаривались, — он ухмыльнулся и задумчиво подвигал бровями. — Должен сказать, что я полагал, что Юнги-хен будет сверху в этой конкретной конфигурации. — Да хорошо, — Намджун неловко поежился, засунув руки в карманы пальто. — Быть сверху и быть на стороне получателя не совсем взаимоисключающие моменты, — он побледнел. — Господи, я не могу поверить, что говорю с тобой об этом. Просто… просто забудь, что я вообще что-то говорил. Сокджин дружески похлопал его по руке. — Это же Хосок. Он катализатор извращений и сексуального разврата. Со временем ты привыкнешь. Хосок на секунду посмотрел на них. — Хорошо, да, я уверен, что это была моя реплика, — он сделал шаг назад, поворачиваясь на одной пятке, чтобы спуститься по тротуару в противоположном направлении от того места, где исчезли Чимин и Юнги. — Это чертовски круто, ведь я седьмое колесо в едва сдерживаемой гей оргии, но мне пора идти домой и ложиться спать, — он задумчиво склонил голову, уходя прочь. — Я чувствую, что немного не в себе, хотя, может быть, сегодня вечером я зависну с каким-нибудь чуваком. — Гей оргии...? — пробормотал Намджун, глядя на удаляющегося Хосока. — Опять же — это Хосок, — повторил Сокджин, вскидывая руки в знак капитуляции. — Я обещаю, что ты привыкнешь к этому. Или задушишь его: одно из двух. Я не знаю, волнует ли меня, что именно это будет, — он обдумал это на мгновение. — Зависит от дня, я полагаю. — Итак, — сказал Намджун. Он поводил ногами по тротуару, засовывая руки ещё глубже в карманы пальто. Это было начало марта, и воздух начал немного нагреваться, но ночь все еще была абсолютно холодной, и даже сквозь быстро рассеивающуюся дымку пивного куража с низким содержанием алкоголя Сокджин начал чувствовать укусы поздней зимы на своих щеках. Кончик носа у Намджуна был красным, его щеки выглядели почти обветренными, а губы слегка огрубевшими. — Ты… э… ты не хотел бы зайти на некоторое время? Я приобрел новый вкус чая, — быстро добавил он, — и я скачал «Одуванчик»[1] на днях, — ты говорил, что хотел, чтобы я посмотрел его… — Это классика, — сказал Сокджин, неловко перенося вес тела на другую ногу. — Я не знаю, готов ли я сегодня к целому фильму, но… — Ты не должен, — Намджун неловко рассмеялся. — Все… все круто, правда, не беспокойся об этом, это было просто глупо… — Но чай звучит хорошо, — прервал Сокджин, глядя в лицо Намджуна. — Действительно хорошо. Тогда Намджун посветлел сквозь розовые пятна на его щеках и посиневшие губы, и, черт возьми, если это не было просто самой милой вещью, которую Сокджин видел с тех пор... ну, с тех пор, как Намджун в последний раз на него так смотрел. — Отлично, — сказал он. — Круто. Я... Я поймаю такси. Квартира Намджуна была выдержана в том же минималистичном индустриальном стиле, что и его офис, но вместо сложенных бумаг, плакатов и таблиц распределения, разбросанных по любой поверхности, здесь была в основном одежда: куртки, чеки от слишком частого заказа еды на вынос (не такого частого в последние три месяца: Сокджин начал приносить ему остатки еды со свадеб каждый понедельник, как только узнал, сколько раз в неделю рамен из магазина товаров повседневного спроса появляется на столе Намджуна) и обобщенные детали жилища беззаботного холостяка, который был, по логике, женат на своей работе. За последние три месяца Сокджин не мог не заметить медленное, постепенное улучшение содержания квартиры Намджуна — подобно тому, как его влияние на Намджуна вызвало расцвет в том еще одного чистюли — и сегодня вечером, когда Намджун справился с замком, открыл дверь и переступил через порог, войдя в квартиру, в которой… — Ух ты, — выдохнул Сокджин, облокотившись на стену одной рукой, а другой снял туфли, всматриваясь с открытым ртом в глубину квартиры. — Ты убрался. — Меня тошнило от того, что я ничего не мог найти, — заикался Намджун, обходя его стороной и направляясь к кухне. — В этом нет ничего особенного. — Выглядит хорошо. Ты должен гордиться собой. — В этом нет ничего особенного, — повторил Намджун, но он выглядел гордым: слегка розовощекий, глаза искривились в полумесяцы, когда он сосредоточил свое внимание на том, чтобы поставить воду для чая. — Об этом чае мне рассказывала моя мама, там м… зизифус[2]…женьшень? — Похоже на самгетан[3], — крикнул через плечо Сокджин, проходя по паркету к длинному дивану у стены гостиной. — Мне много не наливай. Женьшень мешает мне нормально спать... Прошло три месяца со дня рождения Сокджина, с тех пор, как Намджун отказал ему, с тех пор как Сокджин все равно пошел за ним и пообещал, что у них все будет развиваться медленно. Они принимали это медленно. Невероятно медленно. Отвратительно медленно. За последние три месяца Сокджин принял холодный душ больше раз, чем за всю свою юную жизнь. Они всегда валялись на этом диване и останавливались в момент снятия одежды так много раз, что простое сидение на подушках пробуждало какой-то условный рефлекс сексуального расстройства, сворачивающийся в животе Сокджина. Но они согласились не торопиться, и это была хорошая идея. «Это была хорошая идея», — настойчиво повторяет Сокджин, наблюдая, как Намджун проходит через кухню, вынимая керамические кружки, открывая банку с чаем и чуть не обжигая себя о пластиковый электрический чайник. (Как можно обжечься на электрический чайник? Нагревательный элемент неизменно находится внутри резервуара, снаружи он прохладный. Иногда Ким Намджун сбивал с толку и удивлял Сокджина своей способностью находить и впоследствии использовать каждую удобную возможность пораниться, где бы это не было). Намджун протянул ему одну из двух кружек и сел на другом конце дивана, свернув ноги под собой, и сдул пар с поверхности чая, прежде чем сделать экспериментальный глоток. Его выражение лица стало пустым. — Я… не знаю, что я о нем думаю. — Он странный, — сказал Сокджин, глядя в свою кружку. — Что ты такое мне дал? — Я уже не уверен. — В следующий раз чай сделаю я, — вздохнул Сокджин, поставив кружку на деревянный поднос рядом с диваном, взмахнув ногами, чтобы перекинуть свои конечности в носках через ляжки Намджуна, упершись ими в подлокотник дивана. — Да, — сказал Намджун, делая еще один глоток, прежде чем скривил лицо и поставил свою кружку рядом с диваном. — В следующий раз, — он переместил свой вес, прислонившись к спине дивана. — Гм… — Что? — Прошло уже три месяца, — неожиданно сказал Намджун, слова выскочили из его рта, словно марблс высыпался из чаши, его щеки были розовыми, когда он говорил, — и мы никогда не говорили о том, что именно означает это «медленно». Сокджин уставился на него, сложив руки на животе. Намджун сидел неподвижно и в вертикальном положении, руки прижимались к его ногам, а сам он уставился в пол. До него дошло, что Намджун, вероятно, какое-то время думал об этом, но ему потребовалось так много времени, чтобы набраться смелости, чтобы хоть что-то сказать. — Оу, — легко сказал Сокджин, нервно оседая в мягких объятиях дивана. — Гм. Хорошо. Да. Это хорошо... это хорошо. Как... ты имеешь в виду... чего мы ждем? — Да, я полагаю, — Намджун провел рукой по волосам. (Сокджин, наконец, понял — это были слова, которые означали «О, блять, что я, черт возьми, делаю?»). — Я не знаю. Например, как долго нам ждать? — На самом деле, это что-то, что не обязательно имеет временные рамки, — размышлял Сокджин. — Я думаю, это больше… — Когда мы узнаем, что у нас все серьезно, — прервал Намджун. — Не просто для секса. Боже, я не знаю. Я просто не хочу облажаться, — он поморщился, покачал головой. — Но мы… мы потратили все это время, пытаясь выяснить что-то, и ты великолепен, и все, что ты делаешь — мило, и ты мне очень нравишься, и прошло уже три месяца, и мы никогда не говорили о том, что означает «медленно», поэтому я просто здесь и пытаюсь... Я не знаю. — Пытаешься что? Намджун поднял взгляд, и — боже, он покраснел? — Ничего. Я не знаю. Ты просто… сводишь меня с ума, понимаешь? Но мы можем подождать, — быстро добавил он. — Я могу подождать. Это не значит, что это убьет меня. Но мы никогда не говорили о том, как долго мы будем двигаться «медленно», а ты… ты действительно, действительно умеешь сводить меня с ума. Сокджин легко покашлял, сдерживая быстро подкативший смех: — Я свожу тебя с ума? — он немного протрезвел от оскорбленного лица Намджуна. — Извини. Я не хотел. — Я знаю, — Намджун глубоко вздохнул и уставился на свои руки. — Я знаю, что ты не хотел, но просто… Боже, ты чертовски красив, ты знаешь это? И я не знаю… — Когда ты думаешь, ты будешь уверен? Намджун поднял голову, широко раскрыв глаза, словно хищное животное, пойманное на вражеской территории. — Что? Сокджин пожал плечами, сглотнув от нервов. — Когда, ты думаешь, ты будешь уверен, что это серьезно? Не только для секса? Намджун уставился на него, у него перехватило дыхание. — Я уже уверен, — сказал он. — В любом случае, откуда ты можешь знать, насколько я уверен? Все меняется с течением времени, мы все время меняемся, но… — Это действительно время для философии 101[4]? — спросил Сокджин, даже когда его пульс сильно и быстро начал стучать в ушах. — Если бы это было просто для секса, мы бы занимались им давным-давно, а потом никогда больше не видели бы друг друга, — заикался Намджун. — Когда я думаю о тебе, для меня важнее, то, что я не хочу ранить тебя, а не заняться с тобой сексом. Более важно, чтобы я снова увидел тебя на следующий день. Ты важнее, а это не… — он покачал головой и засмеялся. — Боже. Это глупо. Я думаю, что я влюблен в тебя, — он глубоко вздохнул и уставился на свои руки, сжав кулаки на коленях. — Да. Я… я влюблен в тебя. И я знаю, что не заслуживаю тебя, поэтому я боюсь, что ты не… Но Сокджин уже сдвинулся, даже не думая об этом. Казалось, что его тело чего-то ждало, не сказав голове, что именно будет катализатором, и слово «влюблен», вылетевшее изо рта Ким Намджуна, оказалось спусковым механизмом, заставляющим его мышцы сократиться, нуждаясь в действии, поднять его и подтолкнуть двинуться вперед, взмахнув одной ногой так, чтобы оседлать бедра Намджуна с такой легкостью, что казалось, будто они были приспособлены друг к другу, складывались как кусочки головоломки или игра с подбором форм или, может быть, просто случай божественной судьбы. Он протянул руку и сжал челюсть Намджуна в ладонях, даже когда голос Намджуна затих, он повернул его лицо за подбородок так, чтобы оно оказалось освещено. — Ты идиот, — вздохнул он, изгибаясь. — Ты абсолютный идиот. Они целовались раньше. Они целовались сто раз, тысячу раз, миллион, но каждый раз это были медлительные, осторожные и неспешные поцелуи, в каждый из которых они старались не вложить слишком много. Они целовались под снегом и под дождем, на диване Намджуна и на пороге Сокджина, и за кофе в кабинете Намджуна, и каждый раз это было целомудренным и неудовлетворительным до конца и оставляло Сокджина абсолютно и совершенно обиженным. Этого было слишком, слишком много, и одновременно абсолютно недостаточно, и теперь, когда Сокджин сидел на бедрах Намджуна, сжимая его челюсть в своих руках, притянув его к себе и наклонившись к нему, чтобы поймать его губы, он вкладывал каждую унцию этих трех долгих месяцев тоски и разочарования в последующем за этим поцелуе. В течение полсекунды Намджун был слишком удивлен, чтобы ответить, но после того, как эта неуверенная, шаткая «полсекунда» прошла, он ответил со всей отдачей: руки поднялись, чтобы крепко сжать его талию, а губы раскрылись, чтобы позволить Сокджину отчаянно впиться в тепло его рта. Сокджин почувствовал движение и упершуюся в него эрекцию Намджуна, и он не мог удержаться от того, чтобы двинуть бедрами. Намджун выдохнул в ответ, и Сокджин поймал этот вздох и сглотнул, он знал, что позже, когда будет один, он будет позже прокручивать в памяти звуки, издаваемые человеком в его руках, как какую-то драгоценную сияющую вещь. — Почему, — начал Намджун, затем снова застонал, когда Сокджин потерся об него даже более настойчиво, чем раньше. — Почему я идиот? — «Я не знаю, уверен ли я», — пробормотал Сокджин тому в рот. — «Уверен ли я в этом, насколько, насколько полагаю — откуда тебе знать»? Намджун заворчал в знак протеста. — Ты серьезно смеешься надо мной? Сейчас? — «Мы все время меняемся», — продолжал Сокджин, повторяя его слова в ответ, — но теперь я… — его пальцы опустились, чтобы сразиться с пуговицами рубашки Намджуна. — Я люблю тебя. Я люблю тебя. И ты идиот, считая, что не заслуживаешь меня. Я люблю тебя. — Черт, — задохнулся Намджун, невольно сжимая руки на грудной клетке Сокджина. — Черт, Джин... — Заткнись, — Сокджин вздохнул тому в рот, настойчиво дергая Намджуна за рубашку, чтобы вытянуть подол из брюк. Он возился с крошечными перламутровыми пуговицами, пальцы все еще были слегка посиневшими и жесткими от холода. (Возможно, ему следовало бы выпить больше этого странного чая.) — Если ты продолжишь делать это все: скромничать и философствовать, и говорить о природе реальности или о том, что ты «по своей природе непривлекательный человек или что-то в этом роде», я… я не знаю, что я буду делать, — он тупо запнулся, сдаваясь и дергая рубашку, проделывая оставшуюся часть пути, расстегивая последние несколько кнопок, которые оторвались и полетели в дальние углы гостиной. — Отсосу тебе, наверное, но я буду злиться на тебя, пока я это делаю. — Яростный минет, — мечтательно пробормотал Намджун, взявшись за подол свитера Сокджина. — Перестань, — голос Сокджина был приглушен из-за свитера, когда Намджун дергал его туда-сюда, после чего отбросил его куда-то (вероятно, к пуговицам, затерянным в загроможденной пустоте его холостяцкой квартиры), и продолжил телодвижения для борьбы с тонкой хлопчатобумажной майкой Сокджина. — Ты ужасен. — Что правда — то правда, — Намджун вздохнул, стряхивая майку с рук Сокджина и снова оседая на диван. Его лицо на секунду покраснело, когда он уставился на грудь Сокджина. — Срань Господня. Сокджин посмотрел на себя, руки поднялись, чтобы закрыть его открытую кожу во внезапном, нехарактерном моменте самосознания. — Что? Что? Я… — Ты великолепен, — Намджун обнял Сокджина за талию. Переместился вперед на диван, наклонившись, чтобы распределить вес Сокджина, когда поднял того над полом… Сокджин вскарабкался на него, чтобы обвить руки вокруг шеи Намджуна… — Что ты делаешь?! …который поднялся, ноги Сокджина все еще обвивали его бедра, руки Сокджина обвивали его шею, Намджун поддерживал вес Сокджина одной рукой прижимая за поясницу, а другой обхватил его задницу. — Ты чертовски великолепен, — сказал Намджун, хрипло и надрывно, когда шагнул вперед, — и я фантазировал об этом в течение шести месяцев, и я не позволю, чтобы наш первый секс произошел на чертовом диване. — Шесть месяцев? — Сокджин цеплялся за него, сдерживая свой страх падения. (Иисус, но Намджун был сильнее, чем он выглядел.) — Но мы же встречаемся только с… — Шесть месяцев, — повторил Намджун, проталкиваясь через дверь своей спальни и бросая Сокджина на спину на кровать. — Шесть месяцев. Я влюблен в тебя шесть месяцев. В это так сложно поверить? Сокджин попытался и не смог отдышаться, ползя по матрацу, чтобы освободить место, когда Намджун опустился на него. — Что за выражение лица? — Думаю, кто теперь идиот? — Намджун положил одну руку на грудь Сокджина и толкнул его, прижимая лопатками к матрасу, — но затем заколебался, словно пытаясь одернуть себя. — Как... как ты хочешь это сделать? — он посмотрел вниз и сглотнул. — То, что сказал Хосок по поводу чудовищных размеров в вашей семье… — Боже мой, — простонал Сокджин, закрывая лицо обеими руками. — Когда ты поймешь, что никогда нельзя слушать Хосока? — Хорошая точка зрения, — Намджун склонился над ним, отодвинув ладони от лица, чтобы поцеловать его в губы. Одна рука отчаянно запуталась в пуговице брюк Сокджина, побуждая Намджуна прервать поцелуй и тихо пробубнить проклятья себе под нос, глядя вниз на мерзкую пуговицу. — Эта чертова штука… — Ты ужасен в этом, — Сокджин наклонился и расстегнул для него пуговицу. Давление заставило молнию съехать на полсантиметра. — Мне действительно все равно, как мы это сделаем. Я просто хочу уже увидеть тебя. — Хорошо, — Намджун заикался, падая вперед и успевая зафиксировать вес на своих руках. Он выглядел нервным, покрасневшим и восторженным, едва заметный блеск пота начал скользить по его плечам в тусклом свете спальни. Он наклонился и поцеловал линию челюсти Сокджина, тяжело вздохнув в его кожу. — Я действительно… я фантазировал о том, как бы оттрахать тебя так, чтобы ты едва смог ходить, так что… — О, слава богу, — простонал Сокджин, протягивая руку и обвивая плечи Намджуна. — Да, пожалуйста. Намджун безмолвно потянулся вниз, зацепив пальцами пояс джинсов Сокджина и резинку его боксеров, и стянул их вместе, слишком дико и глупо, чтобы снимать слои один за другим. Они оказались где-то на кровати, а где-то в своей голове Сокджин ненадолго задумался над тем, чтобы выяснить, где они начали, просто так было бы легче найти вещи позже, но вместо этого Намджун снова изогнулся над ним, оставил засос на его плече, и этот остаток рациональной мысли в его голове затух, как свеча, от внезапного порыва ветра. Сокджину никогда не нравилось быть громким — в молодости парень, наполненный мыслями о тайных свиданиях и скрытных встреч прямо под носом матери, с самого начала научился не шуметь во время секса — но он не мог сдержать вздох отчаянного удовлетворения, который вылетел из него, когда Намджун медленно двигался по его телу, переходя от его горла к его ключице, к его груди, к его животу, к поверхности его бедра. Намджун уселся между его ног, подтянув колени, чтобы он мог не отрываться от тонкой кожи внутренней поверхности бедра, и, боже, — Сокджин сжал в руках простыни и выгнулся на матраце, когда Намджун обнажил зубы, легко задевая его, легко и так прекрасно, и боже, боже, боже… — Ты не издаешь ни звука, — пробормотал Намджун касаясь дыханием головки члена в нижней части живота, взглянув на того с беспокойством. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — Просто привык быть тихим, — сухо выдохнул Сокджин. Дыхание Намджуна опаляло головку его члена, и Сокджин начинал подозревать, что это станет причиной его смерти. — Я хорош. Ты хорош. Это все хорошо. Намджун, Боже, пожалуйста… Единственным ответом, который он получил, была рука Намджуна у основания его члена, потянувшая вверх и остановившаяся там, чтобы он мог взять головку в рот и с любопытством снять языком бусину предъэякулята на кончике. Он опустился вниз, открыв рот и расслабив челюсть, чтобы покрыть слюной всю длину, прежде чем отодвинуться — он сделал паузу всего на полсекунды, а затем снова резко обхватил член губами, головка издала слабый хлопающий звук, когда оказалась в горячей полости рта Намджуна. Боже, помоги ему. Боже, помоги ему. Он никогда не был громким, ни разу в своей жизни. Только свыше знают, но ему делали, сколько минетов и даже больше мастурбировали, и он целовал людей, седлал их и трахал их, но сейчас Ким Намджун сосал его член, как будто это было чертово небесное благословение, и Сокджин удивлялся сквозь густую дымку секса тому, что он чуть ли не умирал. Он не умер, даже когда Намджун снова опустился вниз вбирая всю длину с втянутыми щеками и языком, ведущим вдоль нижней части члена Сокджина, но Джин сделал худшую вещь, выдохнув стон, — какой-то звук, который, казалось, можно осязать, он имел вес, такой звук, который, несомненно, привел бы его к самым ужасным неприятностям, если бы его мать услышала подобное из его спальни, когда ему было семнадцать лет. — Нашёл, — пробормотал Намджун, выпуская член, чтобы медленно поцеловать его прямо под головку. — Я подумал, что где-то там должна быть кнопка. — Если ты продолжишь в том же духе, я кончу, — задохнулся Сокджин, сжимая руками простынь. — Разве ты не хочешь? — Разве ты не собираешься оттрахать меня так, чтобы я едва смог ходить? Намджун поднял взгляд, в его глазах появился забавный блеск, и уголок его рта изогнулся (его губы были розовыми, влажными и ужасно гладкими). — Оу. Оу. — Это неплохая идея. — Ха-ха, — насмешливо произнес Намджун, выпрямившись и составляя ноги с кровати. — А ты веселый. Не забрасывай свою дневную работу. — В любом случае, я работаю по ночам, — вздохнул Сокджин, чувствуя, как мир колеблется и мерцает вокруг него. — Куда ты собрался? В ответ на это Намджун просто наклонился и поцеловал его, прежде чем снова исчезнуть в тени спальни. — Просто, чтобы ты знал, ты выглядишь очень, очень хорошо, разметавшись на моей кровати, — раздался звук открывающегося ящика, шелест пластика, снова закрывающийся ящик, а затем Намджун вернулся, перенеся вес на край матраца, опершись одним коленом между ног Сокджина. — Подожди, — справился с собой Сокджин, вскидывая руки, прежде чем наклониться вперед и протянуть руку. — Твои штаны еще на тебе, это не честно… — Что ты собираешься сделать с этим? Сокджин нетерпеливо дернул за пуговицу, застежку-молнию, зацепив кончики пальцев за пояс брюк и потянув их вниз, как и сделал с ним Намджун. Член Намджуна освободился от ткани, и прошла секунда, всего секунда, пока Сокджин ошеломленно задавался вопросом, во что он втянул себя — но этот момент беспокойства рассыпался, когда Намджун вылез из джинсов и протянул руку, толкая Сокджина и заставляя откинуться на кровать, и встал на колени на матрац. — Я думаю, — осторожно сказал Сокджин, — что если ты вообще меня трахнешь, мне в любом случае будет трудно ходить. Намджун возился с бутылкой лубриканта в руках. — Что? Почему? Ты пьян? Джин, дерьмо, я не... если ты пьян, я не собираюсь... — Нет, боже, нет, я не пьян, — Сокджин провел рукой по лицу. — Твой член. Он большой. Вот и все. Я слегка обеспокоен. Но Намджун склонился над ним, держа его голову руками, опускаясь вниз, чтобы поцеловать его в губы. — Я буду осторожен, — выдохнул он. — Я имел в виду то, что сказал, то: что для меня важнее, чтобы я не сделал тебе больно, чем… Сокджин застонал и потянулся, пробежавшись руками по плечу Намджуна, его шее и спине. — Я не против немного боли. Немного, — быстро подчеркнул он. — И тебе действительно нужно просто заткнуться и трахнуть меня, прежде чем я взорвусь от эмоций. — Это новые простыни. Не взрывайся на них. — Я взорвусь, где захочу. Не говори мне, что делать. Я твой хен. Ты собираешься меня трахнуть или нет? Прозвучал щелчок, когда Намджун открыл бутылочку смазки. — Ты будто топом, хен. — В моих кругах это называлось «властный ботом», — отрезал Сокджин, — и в любом случае… Но тогда вместо этого Намджун вторгся в его тело, его мозг перестал работать. Намджун толкнулся в него первым пальцем, когда начал двигаться, работая медленно, равномерно и осторожно, чтобы облегчить ему каждую секунду. Только когда Намджун добавил второй палец (скользкий от смазки и такой же осторожный, как и первый), и Сокджин подавил тонкий выдох отчаяния, и ему нужно было понять, что он затаил дыхание. — Вероятно, понадобится как минимум три, — сказал Намджун низким, хриплым и томным голосом где-то в яркой мерцающей пустоте вселенной, которая вращалась вокруг головы Сокджина, как колесо. — Хорошо? Джин? — Да, — простонал Сокджин, сминая руками простынь, когда Намджун согнул пальцы. — Да, Боже, это... это звучит... да, хорошо... — Ладно, — отозвался Намджун, и, боже, он хихикал? У него хватило смелости хихикать в такое время, когда Сокджин был всего в сантиметрах от смерти или неразрывно слился с эфирной тканью космоса? Неужели у него нет чувства приличия? — Ты так чертовски великолепен. Я действительно хочу, чтобы ты был немного шумнее. — Нх, — Сокджин покачал головой. — Вызов, блять, вызов принят. — Боже, ты такой узкий. Сокджин решил ответить что-то дерзкое в ответ, но вместо этого Намджун наклонился и принял головку его члена в рот в то же самое время, когда добавил третий палец, и Сокджин решил, что вместо этого он сосредоточится на других вещах, таких как продолжать дышать, одновременно сохраняя молекулярную структуру своей физической формы. Он потянулся вслепую, выкручивая руки сквозь пряди вьющихся светлых волос Намджуна, стараясь изо всех сил не тянуть слишком сильно, даже когда Намджун трахал его, растягивая (безумно прижимаясь к его простате каждой фалангой и продолжая) и сладко водя языком по уретре его члена. — Я ненавижу тебя, — выдохнул Сокджин. — Нет-а, — пробормотал Намджун. — Ты любишь меня. — Я люблю тебя, — вздохнул Сокджин и понял (даже когда голова кружилась, а легкие сжимались, а мышцы напряглись), что это было правдой. — Намджун, Намджун, боже, пожалуйста... — Да, — сказал Намджун, потянув руку назад и выждав секунду, чтобы надеть презерватив. Он перенес вес, раздвинув колени для равновесия, сильно прижался к бедрам Сокджина. Подтягивая его ближе. Сокджин никогда не любил быть громким, или, может быть, он никогда не чувствовал, что ему нужно быть таковым, будто это было особенно необходимо. После нескольких первых минетов они перестали казаться ошеломляющими и стали просто очень приятными; не то, что он чувствовал себя обязанным кричать, просто ему было гораздо предпочтительнее прикусить губы, сохраняя это право за собой. Ему никогда не нравилось быть громким, он никогда не чувствовал, что хочет быть громким... …но когда Намджун толкнулся в него, и все это давление, растяжение и боль, это чувствовалось настолько чертовски сильно, что он обнаружил, что выгибался на простыни так глубоко, что он почти услышал, как его позвонки хрустят, изгибаясь... кто знает, может быть, он научится любить это в конце концов. Намджун достиг глубины одним медленным, устойчивым толчком, а затем остановился, тормозя с резким вздохом и быстрым пульсом в груди Сокджина: — Ты в порядке? Сокджин открыл рот, чтобы сказать что-то остроумное, но получилось «блять», и он ни капли не устыдился. — Черт. Да. Да. Хорошо. Хорошо, хорошо, — его руки поднялись сами по себе, и он вонзил кончики пальцев в лопатки Намджуна, как будто держался за дорогую ему жизнь (потому что, возможно, так оно и было). — Ты можешь… ты можешь двигаться… И тогда, боже, Намджун двинулся. Это было одновременно самое лучшее и худшее, что когда-либо случалось с Сокджином за всю его жизнь. Это началось медленно, с дыханием прерывистым и неровным в груди Намджуна, когда он вытащил головку, прежде чем снова скользнуть назад, аккуратно и осторожно, как будто он не был уверен, что Сокджин сможет принять его — постепенно ускоряясь, когда Сокджин приподнял бедра в отчаянном ответе. Растяжение было почти, почти невыносимо, но давление и жгучие ощущения были не такими сильными, как чувства, движущие Сокджина вверх, и вверх, и вверх в пустоту. Намджун сдвинулся, сунув руки под спину Сокджина, и слегка потянул его вверх — угол изменился, и темп Намджуна на секунду замедлился, и когда он отступил, он глубоко вздохнул, прежде чем снова толкнуться в него. Сокджин никогда не любил быть громким. Как правило, он не шумел во время секса, и очень-очень редко (если вообще когда-либо) чувствовал, что это необходимо делать, — но когда Намджун приподнял его таким образом, что угол изменился, и сильно толкнулся в него, и его подкинуло вверх, и это давление, и когда Намджун ударился в его простату с невероятной точностью… …звук вылетел из горла Джина без разрешения. Все началось как вздох, просто дыхание — едва ли вообще шум — но где-то между его легкими и горлом оно приняло оттенок удовольствия, которое проникало в него каждый раз, когда Намджун двигался. Где-то между его горлом и языком он уловил прилив эндорфинов. Где-то между его языком и губами этот почти беззвучный вздох (утяжеленный от удовольствия и наполненный эндорфинами и пронизанный чем-то горячим, тяжелым и разбитым) превратился в имя Намджуна, выкрикнутое громко и отчаянно, как рыдание. Намджун задохнулся, застонал и наклонился к нему, целуя крепко, словно пытался уловить все звуки, которые он мог вырвать из Сокджина, захватить их, удержать их, и проглотить целиком. Все началось с сильного жара, расплавленного золота, пронзившего его вены. Звезд и галактик за веками, давления, боли, жажды и всего остального, языка Намджуна во рту, кожи Намджуна под кончиками пальцев, рук Намджуна под его согнутыми коленями, чтобы держать угол устойчивым. Сокджин откинулся назад и прижался затылок к матрацу, задыхаясь: — Пожалуйста, — выдавил он, — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… Намджун перехватил его ноги, чтобы отрегулировать хватку, не уронив его, обхватив рукой его член, его бедра даже не дрогнули, поставив второй засос рядом с первым на его плече. — Кончи со мной, — прошипел он в кожу Сокджина, скручивая запястье и отчаянно двигая рукой по его члену. Вполне возможно, что Сокджин тогда вскрикнул. (Он будто не присутствовал в это время, поэтому, если бы кто-то спросил его позже, он не смог бы ответить.) Намджун задохнулся от этого, и ритм стал сбиваться, когда он попытался приподняться над простынями, и оргазм Сокджина подтолкнул его к краю. Они будто свалились в пропасть, и последнее, что Сокджин вспомнил, это, то, что он сказал, перед тем, как потерять сознание: — Что ж, блять. Когда Сокджин открыл глаза, Намджун лежал на кровати рядом с ним, одна рука лениво прикрыла его грудь. — Привет, — сказал Сокджин. — Я выиграл, — триумфально пробормотал Намджун в простынь. — М? — Ты шумел, — пояснил Намджун, коротко подняв голову, прежде чем позволить ей тяжело упасть обратно на матрац, где она покоилась до этого. — А сказал, что не будешь. Я выиграл. — Дерьмо, — пробормотал Сокджин, поднося руку ко лбу. Боже, он был ужасно потным. — Я никогда... я давно не шумел, я не… — Это круто. Я воспринял это как комплимент, — Намджун прижался к нему вплотную, утыкаясь носом в то место, где челюсть Сокджина встречалась с мочкой уха. — Останься. На улице холодно. А ты теплый. Сокджин подумал об этом на секунду, шестеренки в его голове заскрипели и дернулись, чтобы снова начать движение. — Хорошо, — медленно сказал он, — но тебе, возможно, придется понести меня вниз по лестнице утром. — Для тебя — что угодно. — Ты такой банальный. — Ты любишь это. — Да, — вздохнул Сокджин, прижимаясь к нему. — Да, люблю. — Эй. Сокджин зажмурил глаза и перевернулся на живот, прижимаясь лицом к подушке. — Нет, — вздохнул он. — Мое тело болит. Все болит. Уходи. Теплые губы оказались на его руке, двигаясь вверх по коже к его плечу, к его шее. — Сейчас утро, — голос Намджуна, низкий и неуклюжий, каким его никогда раньше не слышал Сокджин. — Ты спал как камень. — Кто-то втрахал меня в кровать прошлой ночью, — пробормотал Сокджин, прислонившись к простыне, наклонив голову, чтобы предоставить Намджуну больше доступа к своему горлу. — Я теперь живу здесь. В этой впадине. Как в хоббитской норе. Намджун обнаружил, что горячо дышит в безупречную шею Сокджина. — Не устраивай хоббитскую нору на моей кровати, этот матрас был дорогим. — Мне все равно, — Сокджин свернулся под одеялом (Как он оказался под одеялом? Последнее, что он вспомнил, — это жалоба на то, что Намджун был банальным, что не имело никакого смысла в холодном утреннем свете), и глубоко вдохнул — это был запах простыней Намджуна, его жизни, его квартиры, и того, как воздух чувствовался теперь, после того, как они занимались сексом, как тепло разливалось между ними; все это, казалось, росло и превращалось в нечто, чего Сокджин никогда не чувствовал раньше. — Намджун, — сказал он. — М? — Я голоден. — У меня есть завтрак. Если бы ты открыл глаза, ты бы уже знал об этом. Сокджин застонал и перевернулся. Его бедра страдали, его желудок жаловался, но, рядом была еда, и это стоило всего. — Хорошо, хорошо, я просыпаюсь. Намджун сидел, скрестив ноги, на кровати в свободных штанах и той же черной толстовке большого размера, в которую он был одет в первую ночь, когда его практически не ждали в квартире Сокджина с пиццей и фильмом, держа в руках пластиковый пакет. Сумка была раскрыта у него на коленях, а сам он сидел с выжидающим выражением лица. — Ты сказал, что мне нельзя готовить, — быстро сказал он, словно разжевывая слова, — и ты выглядел таким милым, пока спал, что я не хотел уходить слишком надолго, поэтому я просто побежал в магазин на углу, а еще… Сокджин перевел себя в сидячем положении, сдерживая стон дискомфорта, когда он двигался. Он провел ладонью по лбу, вглядываясь в сумку. — Ты серьезно, — сказал он, глядя в лицо Намджуна, — взял треугольный кимбап? — С лососем! — настаивал Намджун, вытаскивая одну коробку из сумки и чуть не роняя ее на кровать, пальцы скользили по пластику. — Это вкусно! Треугольный кимбап — идеальная еда, я выжил благодаря этому на прошл… — На прошлой что? На прошлой неделе? — Сокджин покачал головой и засмеялся. — Я не могу поверить, что влюблен в кого-то, кто приносит мне завтрак в постель, и этот завтрак — треугольный кимбап, — он ткнул в пластиковый пакет. — О, это даже из CU[5]. Это удивительно. — Это вкусно, — печально повторил Намджун, выглядя немного растерянным в огромной черной толстовке. — Я знал, что ты будешь голоден, когда проснешься, и я хотел вернуться к тебе. И посмотри, понимаешь, это… — Это идеально, — Сокджин наклонился вперед и обнаружил себя на коленях Намджуна, изгибаясь, чтобы прижаться губами к уголку его рта. (Кожа на его щеках была еще холодной, оттого, что он вышел на улицу в магазин.) — Спасибо. Между ними находился полиэтиленовый пакет, матрац скрипел от перемещения веса. Намджун вздохнул, закрыл глаза, скользнул рукой по задней части шеи Сокджина, чтобы поцеловать его в ответ — губы раздвинулись, чтобы язык смог проникнуть в рот Сокджина, вылизывая его зубы, и Намджун низко застонал, когда Сокджин ответил. — Я на самом деле очень, очень голоден, — пробормотал Сокджин, прижавшись к губам Намджуна и отодвинувшись на миллиметр. Намджун немного отстранился и несколько раз моргнул, как будто только что проснулся. — Да, — сказал он. — Да, Боже, да, прости. Я могу… — А что ты скажешь на то, чтобы мы приготовили завтрак вместе? — Сокджин прервался, подняв кимбап с простыни и положил его обратно в сумку к его собратьям. — С тебя ингредиенты, а я буду готовить, хорошо? Жареный рис, — сказал он в ответ на смятение на лице Намджуна. — Ты никогда не делал жареный рис из треугольного кимбапа раньше? Это основной продукт для питания студента университета. Намджун пожал плечами: — Чимин говорит, что мне больше нельзя пользоваться плитой. — Все в порядке, — сказал Сокджин, снова склоняясь к нему. — Теперь у тебя есть я.