Сказка Новейших времен

Принято говорить: «Ты — то, что ты ешь». А еще принято говорить: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто — ты». Универсальная формула: «Общество формирует индивид». Мы шли по одной из улиц, которую принято называть прогулочной. Нам навстречу шли люди, такие разные и такие одинаковые, общительные, улыбчивые, юноши и девушки. Те, что постарше, немного обрюзжие, немного усталые, но такие же нарочито позитивные. Как будто бы не было ничего, ни «лихого десятилетия», ни «денежного коллапса», целых четыре раза всего за одно поколение, и прочего. Никто не хочет больше светлого, общего завтра. Теперь в тренде одобренное, кредитное, личное сегодня. Кот говорит: — Ты любишь яблоки? Я переспрашиваю: — Яблоки? Кот говорит: — Да, яблоки, такие спелые и сочные, как твоя недавняя истерика. Кем был Стив Джобс без яблока? Кем были бы Ларри Пейдж и Сергей Брин без гугла? Заурядными личностями. Кем были бы мы без их достижений? Ох уж эти операторы поисковых систем. Этот обслуживающий персонал для социальных сетей. Кэдди для бытовой электроники. Победители с конца или проигравшие с начала, не знаю. Как это, когда гаджет более функциональный, чем его владелец. Кот говорит: — Купи самое красивое яблоко и спрячь в свою сумку. Мы вышли из магазина, я говорю: — А когда же экскурсия начнется? Хитро улыбаясь, кот кивал головой вперёд и говорил: — Уже почти пришли, иди уже. Он постепенно отставал, и мне приходилось оборачиваться. Резкая боль в голеностопном суставе. Смазанная картинка на секунду заменяет привычный фокус глаза. Что-то твердое, прохладное и шершавое бьет меня по голове, причем снизу. Когда мозг перезагружает основные системы, осознанность все равно останется. Это похоже на то, как ты только проснулся. Глаза плотно сомкнуты, тело полностью расслаблено, все физические ощущения притуплены. Тебе тепло и уютно, но ты уже не растворен во сне. Это на будничном языке называется «потерять сознание». Неужели просто обычный сон, только очень реалистичный? Бывают такие сны, настолько реальные, что ещё с полдня ходишь под впечатлением. Мышцы наливаются теплым током крови, сигнализируют о готовности действовать. Я продолжаю лежать. Воздух размеренными толчками проходит в носоглотку. В гортань. В легкие и альвеолы, затем обратным маршрутом. Интерпретации: прохладный, сырой, с привкусом подгнившей листвы. Но я продолжаю лежать. Среднее ухо, перестуком двух мелких косточек считывает вибрации в пространстве. Интерпретации: шумная речь людской толпы. Медленное, неуклюжее движение какой-то большой машины. Но я по-прежнему продолжаю лежать. Сигнал от вестибулярного аппарата: положение — горизонталь. Линия горячей боли пересекает щеку сверху вниз. Я подпрыгиваю, держусь за щеку. Потом смотрю на ладонь. Тонкая, кривая, красная линия. Недоверчиво смотрю на кота, я говорю: — Что ты делаешь? Он наклоняется голову на бок, ухмыляясь, отвечает: — Нам пора, поезд пришёл. Все вокруг затянуто густым туманом, в стороне силуэт здания, и я спрашиваю: — Какой еще поезд? Мерный стук неспешно подходящего поезда смешивался с множеством шагов и случайной громкой речью, и кот говорит: — Вот этот. Вставай, идем на перрон. Под теплым желтым светом вокзальных фонарей безликая толпа обрела отдельные очертания людей, толпившихся около двенадцати вагонов. На самом поезде больше белые цифры. Восемьдесят девять. Кот вел меня к девятому вагону. Проводник, высокий неестественно бледный мужик со впалыми щеками, неспешно проверял билеты. Кот подошёл вплотную к нему и, оскалившись в злой, испытующей улыбке, протянул: — Нам на следующей выходить. Безбилетники, если хотите. Обернувшись ко мне, кивнул на вход в вагон. Проводник еще с минуту смотрел на пустое место, на котором мы стояли. С той же непоколебимостью на сухом лице продолжил проверять билеты. На секунду отвлекшись, гулким басом прорычал в толпу: — Граждане, не напираем. На кого не хватит места, следом идёт девяностый поезд. Мы шли по коридору, двери всех купе были открыты. Пассажиры старались даже не смотреть друг на друга, пытаясь отвлечься любой попавшей под руку безделушкой. В вагоне стояла некоторая напряженность. Только в одном купе шла оживленная беседа. Я остановился напротив этого купе. «Место номер двадцать» регулировал натяжение струн на своем инструменте и рассказывал «месту номер восемнадцать» о музыке. «Место восемнадцать» постоянно что-то записывал в свой блокнот и рассказывал «Месту двадцать» о литературе. Я стоял как завороженный. Их разговор был по-настоящему жив и непринужден. Они говорили без умолку. Шутили о событиях и нравах мира «перерождающихся». Шутили добро и цинично. Шутили с иронией и сочувствием. Кот стоял рядом и тоже наблюдал, затем он одернул меня и сказал: — Некоторые знакомства начинаются задолго до рождения, каждый раз под действием обстоятельств развиваются в ином ключе. Нам в соседнее купе, идем. Войдя, он залез на сиденье и начал когтями царапать алюминиевую табличку с номерами сидений. Ухмыляясь, он говорит: — Нет номера — нет билетов, понимаешь логику? — он подмигнул, глаза набрали яркость, он говорит: — Тем более, просто так ее не дозваться. По спине прошел легкий холодок, и я шепчу: — Кого еще ты собираешься звать? Кот обернулся ко мне и спросил: — Почувствовал? К горлу подкатил ком, мышцы стали ватными и слегка подрагивали. Я — заряженный пистолет, готовый в любую секунду выстрелить из этого поезда в случайном направлении. Кот запрыгнул на стол между сиденьями и довольно смотрел то на меня, то на вход в купе. В воздухе появились еле уловимый цветочный аромат. Не тот ширпотребный цветочный, что нам предлагает легкая химическая промышленность. И даже не тот брендовый цветочный, что изготовляется ограниченным тиражом для модных домов из натуральных цветочных вытяжек и эфирных масел. По коридору между купе коротко щелкали каблуки. Цветочный аромат приобретал форму. Когда я говорю цветочный, то имею в виду цветочный нерафинированный. Цветочный, с жаром полуденного солнца. Цветочный, мягкий, с живым соком в лепестках. Каблуки остановились перед соседним купе, где находились «восемнадцатый» и «двадцатый». Мягкий, приятный голос сказал: — Мальчики, с каждым разом за вами все интереснее наблюдать. Ответ «двадцатого» прозвучал неразборчивым гулом из-за стены. По вагону рассыпался битым хрусталем звонкий смех, и каблуки ответили: — Как закончишь все в мире «перерождающихся», тогда я, может быть, подумаю. Вновь стук каблуков. В проеме купе стояла необычайной красоты девушка с вьющимися, рыжими, как огонь, волосами. Кровавые красные губы улыбались. Белая блузка плотно облегала стройные плечи и талию. Бордовая юбка-карандаш подчеркивала крутые бедра. Каблук-шпилька. Она обращается к коту: — Пакостишь? Кто-то из «перерождающихся» останется ждать следующий рейс. Они смотрели друг на друга. Кот пожал плечами, он говорит: — Одним пассажиром больше, одним меньше. Все равно им надо возвращаться. Сделай для меня одно одолжение. Вся надменность исчезла, я впервые увидел, как он разговаривает с кем-то наравне, и девушка заинтригованно отвечает: —Какое? — она поморщила брови, нос и добавила: — Кому, как не тебе знать, где бывает бесплатный сыр. Кот переводит взгляд на меня и говорит: — Экскурсия. Да, милая. У нас для тебя есть кое-что. Девушка подошла ко мне и внимательно рассмотрела. Тихим и ласковым голосом она сказала: — Еще раз увидишь во мне мерзкую старуху, в следующий раз будешь умирать от рака прямой кишки, долго и мучительно. — Ее глаза на миг стали похожими на кошачьи. Тело застыло от внезапной волны ледяного ужаса. Она улыбнулась, повернулась к коту и поцеловала его в нос, от чего тот начал чихать. Она сказала: — Хорошо, значит экскурсия. Щелканье каблуков удалялось и окончилось хлопком межвагонной двери. Этот хлопок привел меня в чувство, я повернулся к коту и испуганно прошептал: — А это вообще кто? Он растянул хитрую, надменно ухмылку и ответил: — Что значит кто? Известно — кто. Машинист поезда. Он рассмеялся. Возможно, это была правда, возможно — нет. Знаю. Правда. Волна металлического перестука прошлась по днищу вагонов. Протяжный тяжелый скрип, поезд постепенно набирал скорость. Черная стена леса бесшумно пролетает параллельно поезду. Массив был настолько плотный, что даже полная луна не могла пробить тьму дальше первых рядов деревьев. Если бы не веселый галдёж из соседнего купе, я был бы уверен, что в вагоне одни покойники. Из динамиков в коридоре раздался голос автоинформатора: — Уважаемые пассажиры по прибытии на конечную станцию у вас могут наблюдаться следующие симптомы: чувство голода, холода, жжение в легких и долгосрочная амнезия. Не поддавайтесь панике, будьте внимательны и осторожны. Кот внимательно вглядывался в окно, задрав голову, вслушивался. Я первый нарушил молчание: — Это она о чем? Кот вздрогнул, ухмыльнулся и спросил: — Ты про автоинформатор? Я отвечаю: —Да. Кот вздыхает, ухмылка растягивается в циничный оскал. Еле заметно заискрило в черной глубине кошачьего зрачка, и он говорит: — Ты помнишь свое рождение? Я пожимаю плечами. Отвечаю: —Нет. Кот говорит: — Ты не помнишь первый вдох, огонь обжигающий легкие? И я отвечаю: — Нет, не помню. Кот говорит: — Значит ты не в курсе и про ювенальный контракт? Я переспрашиваю в недоумении: — Контракт? Кошачья морда в момент сделалась серьезной и удивленной. Он говорит: — Да, контракт. В котором четко определено, что каждому «перерождающемуся» по прибытии гарантируется беззаботное, легкое, комфортабельное существование. Исполнение любых желаний без проблем и противодействий со стороны других перерождающихся или иных случайных явлений, именуемых, далее как «неучтенка». Секунда тишины. Тишины не обычной, как шипящая тишина пустого помещения с редкими вкраплениями едва слышимого жужжания электрической сети, а тишины абсолютной, какая может быть только в вакууме космоса. Ядерным взрывом взревел издевательский, злой хохот. По стенам купе пробежала дрожь. Кот гремит раскатистым голосом: — Смешные, самоуверенные «перерождающиеся». Вы настолько увлечены планированием завтрашнего дня, что даже не замечаете день сегодняшний. Я — тревога обезьяны, до которой ветер донес гарь дизельного топлива от лесозаготовительных машин на краю джунглей. Он продолжает: — Как ты думаешь, что было бы, если бы люди всё-таки успели достроить Вавилонскую башню? Я — Бодхисаттва. Он продолжает: — Что было бы, если бы Пандора не открыла сундук? Я — неуклюжий, обтянутый мышцами и кожей немой вопрос, и он продолжает почти шёпотом: — Было бы слишком просто, понимаешь. Перед тобой — коробка, в ней — кот. Живой или мертвый? Полуживой? Полумертвый? Открой крышку. Не получится. Надо постараться на протяжении многих жизней своих и не только. Он резко обернулся в сторону окна. Несколько раз коротко внюхавшись, сказал: — Наш выход. Скорее. В одном прыжке оказался в коридоре. Я бежал следом. Двери всех купе были открыты настежь. В каждом пассажиры были похожи на безвольных манекенов. Застывшие. С абсолютно неосмысленными, пустыми, стеклянными глазами. В вагоне становилось холодно и душно, в окнах стал еле заметен мерцающий свет. Стук дверей, кот уже в тамбуре, он оборачивается ко мне. Довольная ухмылка. Он говорит: — Стоп кран. Я срываю красную ручку вниз. Толчок. Пронзительный скрип, дверь открывается автоматически. Теплый свежий воздух умывает лицо. Прыжок. Сухой шорох крупного щебня под ногами. Я выпрямляюсь. Кот говорит: — Вовремя остановились, пришлось бы нового тебя искать. В километре от поезда начинался туннель, уходящий куда-то вглубь земли. Из него пульсировал и переливался свет. Скрип. Поезд вновь набирал скорость. Мы вышли к старой, поросшей по краям мхом, платформе. Узкая тропа вела через рощу. В полосах бледного лунного света, пробивавшегося через кроны деревьев, двигались тени. Одни что-то невнятно бормотали, другие откровенно всхлипывали и завывали. Присмотревшись, я начал считать. Через несколько минут я сбился со счета, оказалось, что роща просто кишела тенями. Кот заметил мою тревогу. Он говорит: — Это роща «пролитых слез». Ужасное название для такого веселого места. От волнения мой голос дрожит, как у подростка, и я спрашиваю полушепотом: –Это все неупокоенные души? Кот разражается диким смехом. Он говорит: — Неупокоенные?! Глупости. Понимаешь, люди так любят эмоционировать, что часто остается след. Многие следы исчезают сами собой, а некоторые остаются надолго. Ты послушай их. Он кивнул в сторону снующих теней. Я внимательно прислушался. В роще стоял гулкий, почти жужжащий, как пчелиный улей, шепот. Бесконечный поток всевозможных жалоб, от тихого нытья до откровенной бессильной ругани. Некоторые жаловались на одиночество, другие на привычки, третьи вовсе грозились покончить с собой. Жалобы. Жалобы. Жалобы. Снова жалобы. Кот говорит: — Это — нытики. Раньше они разгуливали везде и докучали всем, кто обращал на них внимание. Особенно их много было на вокзале. Найдется кто-нибудь сердобольный, готовый выслушать, — он подмигнул, выдержав многозначительную паузу продолжил: — Слетаются со всех концов. Вот ты когда-нибудь голубей кормил? Сначала вокруг тебя небольшая стайка, а через минуту уже не пройти. А особо наглый гадит тебе на плече или устраивает гнездо на голове. Бывало, что на рейс опаздывали из-за этих пустышек. Веселый кошачий треп успокаивал и придавал бодрости. Он продолжал: — А бывали некоторые особо плотные. Прыгуны. Залезет повыше, а потом убирай склизкую зеленую жижу после него, или под поезд. Ладно, если на колеса намотает. Отмывать лобовое стекло просто невозможно. Вся шутка в том, что прыгай, что не прыгай, а тень останется тенью и исчезнет, только тогда, когда страдалец из мира людей умрет. Ну, или перестанет страдать и жалеть себя. Вот для теней и сделали рощу. Они любят, чтобы было мрачнее, скулить лучше. Я даже не заметил, как тропа уходила вверх по пологому склону, деревья редели. Мы вышли на луг, залитый лунным светом. Кот вел к единственному растущему старому дубу. Он продолжал: — Как ты думаешь, что получится, если смешать все цвета? Я, не думая, отвечаю: — Коричневое, бурое пятно. Кот ухмыляться, он говорит: — Получится белый свет. Он ехидно смотрит на меня. В тени дуба две неразборчивые фигуры, более похожие на бесформенные кучи. Тени? И кот спрашивает: —Коричневое, бурое пятно или белый свет? Что получится? Бесформенные фигуры приобретают очертания, по позвоночнику проходит холодный разряд. Я — заряженный дефибриллятор. И кот говорит: — Смотря, на чем будешь смешивать, понимаешь? Перед нами неестественно скрючившаяся старуха тихо оплакивала надгробие. Мое имя на заглавие камня, чуть ниже — дата рождения, дефис, остальное закрыто старухой. В кошачьих глазах вспыхивает желток пламени. Мышцы становятся как из ваты. Я падаю на колени. Душевный подъем сменяет жуткая апатия и безразличие. Кот спрашивает: — Хочешь узнать вторую дату, день смерти? Я — абсолютное смирение, и я тихо спрашиваю: — Может, я уже мертв? И кот отвечает: —Может, да. Может, нет. Может, наполовину. Не все ли равно? Из моих глаз текут слезы. Старуха завывает еще горестней. Кот прожигает меня взглядом. Вдруг плач старухи переходит в откровенный смех. Смех не злой, не надрывный. Смех, как от хорошей шутки. Кот не в силах более показывать наигранную серьезность взрывается смехом. Я жертва телевизионного розыгрыша. Внутри груди, чуть ниже солнечного сплетения, появилось теплое уплотнение. Я закатился смехом. Смехом над самим собой в этот момент. Еще никогда мне не было так легко. И кот говорит старухе: — Дорогая, у молодого человека для тебя есть кое-что. Из балахона ко мне потянулась костлявая, худая, сморщенная рука. Древние греки клали на глаза умершего человека две монеты. По поверью, покойный отдавал плату паромщику Харону, перевозившего души в царство мертвых. Мистическое назначение. До наступления трупного окоченения может произойти самопроизвольное сокращение мышц, чтобы глаза у покойника не открывались, клали монеты. Эта традиция существовала долгое время, до появления скотча. Практическое назначение. Я достаю из сумки за плечом красное яблоко и вкладываю в сухие, узловатые пальцы. Погребальные дары. Во всех архаичных культурах люди старались взять с собой в путешествие после смерти как можно больше бытового хлама. Если бы эти традиции дошли до наших дней, существовала бы целая индустрия при похоронных бюро. Комфортные, высокотехнологичные гробы. Люкс, бизнес, эконом? По вкусу. Вместо скучной шестиугольной крышки — широкоформатная плазма, пакет из тысячи каналов, выход в интернет. Кабель или роутер? По вкусу. Рука втягивается под балахон, нечто под ним вспучивается вверх, как наполняющийся аэростат. Воздух начинает наполняться цветочными ароматами. Черная ткань сползает. Перед нами стоит та самая девушка из поезда, машинист. Она смотрит на меня темно-голубыми глазами. Холодными и яркими, не как шершавый лёд. Холодными, как звезды, которые видят космонавты с орбитальной станции. Она улыбнулась и сказала: — Люблю яблоки. Сочный хруст красного плода, кот говорит: — Чего только люди не дарили ей. А спросить никто так и не смог. Девушка подошла ко мне вплотную, потупив глаза, поцеловала меня в лоб. Тахикардия. Я хватал ртом воздух, он обжигал мои легкие. Мышцы сковывает один бесконечный спазм, вдоль которого пульсируют волны холода. Вспышка света. Я — солдат армии Наполеона. Пушечное ядро перебило ноги. Кровь не успевает впитываться в землю. Но в голове только тишина и мысль о спасении и я ползу... ползу… Вспышка света. Я — белый американец. Сварщик на металлическом каркасе строящегося небоскреба. Эквилибрист, канатоходец, с плотным черным стеклом на глазах. Неверный шаг. Я вижу только голубое небо и думаю, что этот день мне просто приснился. Опять вспышка света. Я — червивый человек, половая принадлежность не важна. Гнию заживо, съедаемый раком и ненавистью. Вспышка света. Я — ребенок, загнанный в угол пожаром. Я выхаркиваю легкие, деру руками грудь. Глухой стук растекается по затылку. Это несущая дубовая балка сорвалась с потолка. Вспышка света. Я — революционер, певец свободы. Что-то ужалило меня в живот. Вспышка света. Передо мной три бандита, я — странствующий монах. Не моргнув глазом, будучи разрубаемым пополам. Вспышка света. Я — поэт, утонувший в придорожной луже, досада. Сколько написано будет и все не мной. Вспышка света. Я — художник. Я — музыкант. Я слышу голос кота: — Теперь понимаешь, почему вы так легкомысленно расходуете время, всегда можно переиграть. Вспышка света. Я лежу на тротуаре, в виске пульсирует тупая боль. Из окружения прохожих выходит крупный парень и помогает встать. Конечно же, всегда можно переиграть, но это вовсе не означает, что условия сложатся более благоприятные. Вечером того же дня я стоял перед зеркалом и разглядывал лоб. Кот наблюдал из-за плеча за отражением. Он говорит: — Останется шрам. Кожа на месте поцелуя опухала и невыносимо чесалась. Третья степень обморожения, некроз верхних слоев дермы, время рубцевания — около месяца. И кот продолжает: — Думаю, тебе понравилось, предлагаю немного повеселиться. Принесем невинную жертву никчемных привязанностей. Я поворачиваюсь. Хитрая кошачья ухмылка встречается с моим циничным оскалом, и я говорю: — Слушаю.