Сказка Новейших времен

Люди говорят: «Меня не понимают». Чаще — подростки, реже — взрослые. У взрослых об этом не принято говорить. Об этом неудобно говорить, как о молочнице у женщин или о болезненном мочеиспускании у мужчин. Когда разговор заходит о неудобной теме, мой хороший друг говорит: «Волосы везде растут?» Мы учим детей нормам поведения и никогда не рассказываем о камере-обскура. В этой камере внешние объекты проецируются вверх ногами. Каждый носит на плечах камеру-обскура. Это — черепная коробка, сознание, или все вместе взятое, можно понимать как угодно. Подростки говорят: «Эти козлы меня не понимают, не хотят слушать». Они озвучивают доводы без единого сомнения в верности выбранных слов. Они вырастают, двадцать, тридцать, сорок лет, и говорят: «Когда мы только женились, ты был такой интересный, общительный, а теперь?» Волосы везде растут? Мальчики, девочки, все без разбора, они говорят: «Раньше ты была красивой, а теперь секс только по праздникам». Ожидания в камере-обскура. Когда мой хороший друг спрашивает о растительном на теле, это значит, что, когда у человека появляется пышные лобковые волосы, неудобных тем для разговоров больше нет. Еще это значит, что пора распрощаться с подростковой глупостью. Мы даже научаемся готовиться к худшему, только не для того, чтобы противостоять этому, а, приняв удар судьбы, гордо с назиданием говорить «ну я же говорил». Волосы везде растут? Я шел по случайным улицам, переходил в случайные переходы, пересекал случайные перекрёстки, срезал случайными дворами случайных домов, теплый тяжелый воздух поднимался испариной от асфальта. Я — размытое отражение в луже. Рядом, не отставая, шел кот. Выйдя к парку, я сел на лавочку и уставился в пустоту перед собой, кот подсел рядом и сказал: — Возьми уже себя в руки, если не твоя благоверная, так кто-нибудь из них, — он кивнул на прохожих, косившихся в мою сторону, — точно вызовут скорую. И дело даже вовсе не в твоей обуви. Я опустил взгляд на ноги. Действительно, двое разных кроссовок. Один мой — серый с синими полосками, другой — розовый, Лизаветин. Кот ухмыляется: — Люди, важные люди. Стоит самую малость помять привычный мир, как вы моментально впадаете в гнев или в панику. Куда-то убегаете, кричите, брызгая слюнями, начисто забывая про любое неудобство. Мною мгновенно овладела ненависть, и я ору, ору во все горло: — Да что ты, блять, такое?! Гнев — вторая стадия принятия неизбежного, и я ору. Ору до хрипоты: — Ты меня подставил! И кот спокойно отвечает: — Да, подставил. И я вновь ору: — Эти двое, они бы меня в землю втоптали, если бы догнали! И кот так же спокойно отвечает: — Разумеется, втоптали, но не догнали же. Я продолжаю орать: — Ты человека убил! Кот растянул хитрую ухмылку, он говорит: — Нет, это ты убил человека, ты бросил камень. Мой крик падает в хриплый, сорванный голос, я говорю: — Я бросил кирпич в тебя. Ухмылка на морде кота разрастается в злую улыбку, и он говорит: — А попал в оператора крана, тогда это он убил того бедолагу в машине? Шаг назад. В первую стадию. Отрицание. И я шепчу: — Бред, бред полнейший. Кот смеется: —Хорошо. Мы все убили этого человека, каждый внес свои 33,3% в общее дело. Кот продолжает смеяться: — На самом деле никто ни в чем не виноват, этот человек — просто жертва случайности, трагически задавлен грудой обстоятельств. Он поднимает морду вверх, прислушивается и говорит: — Ну вот, кучу людей распугал. На зеленом малахите кошачьих глаз жирный солнечный блик. Он продолжает: — Прямо сейчас нам лучше уйти. И я отвечаю: — Я тебе не верю. Кот вновь смеётся, он говорит: — Хорошо, не верь. Тогда тебе придется задержаться с двумя крепкими мужчинами в форме минимум на сутки, — он многозначительно подмигнул. — Неужели ты будешь рассказывать, что во всех твоих несчастьях повинен кот, которого видишь только ты? Где-то далеко солнце прожигает линию горизонта, где-то далеко луна набирает контраст. Мы возвращались домой уже за полночь. Прохладный ветер смывал октановую гарь с широких улиц, а в переулках поменьше, где в дневные часы не скапливаются машины, оставлял еле заметный аромат сухих трав с полей. Прохладный ветер смывал истерику с моего мозга, я уже начинал приходить в себя. Я спрашиваю: — Что тебе нужно от меня? Витрины магазинов, окна квартир, фонарные столбы, любой свет тонул в зеленых кошачьих глазах, отражаясь лишь желтым шероховатым бархатом на дне глазного яблока, он говорит: — Иногда в мире «перерождающихся» становится неприлично скучно. Чтобы сюжет продолжил развитие, вас необходимо периодически пинать. В ваших головах заложена программа самоуничтожения. Он вытаращил глаза и продолжил шёпотом: — Вот живет такой человек, тихо, никому плохо не делает, работает, размножается, и будто бы все его стороной обходит, и вдруг одним прекрасным утром его тело находят в куче собственного дерьма с маленьким отверстием в правом виске и отсутствующим левым виском. Или выломанной черепной крышкой. Я бы назвал это «экстренной эвакуацией мозга», как у пилотов. У меня на лице смесь недоверия и удивления, кот украдкой поглядывает на меня. Я в недоумении спрашиваю: — Что все это значит? Третья стадия принятия — торг, и я говорю: — Что тебе нужно, чтобы ты оставил меня в покое? Но кот не обращает внимания, он продолжает: — Но перед этим он купит себе байк, попрыгает пару раз с моста на резинке, сделает что угодно, чтобы хоть на секунду почувствовать себя живым. Как ты употребляешь серотонин, дело вкуса. Мы шли через пустой внутренний двор. Шаркающие шаги по бетонным ступеням блуждали эхом по всем этажам, я жду ответа, но получаю лишь очередной вопрос. Кот продолжает: — Ты знаешь, что такое рак? У меня в голове ступор, и я отвечаю: — Рак? Конечно, знаю, а это тут причем? Мой сорванный голос скрипел, как у подростка. Кот отрицательно мотает головой, он говорит: — Рак, в смысле животное такое. Я открываю дверь в квартиру. Лизавета спит. Мы проходим на кухню, свет выключен. Кот бесшумно запрыгивает на стол, я сажусь напротив, он говорит: — Знаешь, как правильно варить раков? Меня начинает поедать гнев, поступательное возвращение ко второй стадии. Я шепчу надрывно, почти переходя на обычный голос: — Нет, не знаю. Хватит нести чушь, и скажи, наконец, чего ты хочешь? Кот по-прежнему не обращает внимания на мои слова. Зеленый малахит кошачьих глаза переливается пепельно-желтым пламенем в паре сантиметров от моего лица, сверля насквозь. Холодный разряд вдоль позвоночника, и кот говорит: — Сначала необходимо удалить кишку. У хвоста есть три панцирные пластины, при помощи которых рак толкает воду. Нужно взять ту, что по центру, прокрутить и дернуть, тогда вместе с пластиной выйдет кишка, затем опускаем рака в воду и варим на самом слабом огне. Чтобы ты понимал, все это время рак живой. Медленный нагрев нужен, чтобы рак не понял, что его убивают. Иначе мясо испортится. Так вот. Этот рак – ты. Волна жара. Приступ гнева с магнитудой 2.0 по шкале Рихтера, слабо ощущаемые толчки, и я шепчу: — Заткнись. Пепельно-желтые глаза набирают яркость, и он говорит: — Из тебя вытащили стержень воли, причем через задницу. Тебя варят заживо, и ты даже этого не замечаешь. Еще волна жара. Приступ гнева с магнитудой 4.5 по шкале Рихтера. Слабые толчки, приводящие к небольшим разрушениям, и я говорю: —Заткнись, пока шею не свернул. Пепельно-желтые глаза слепят. Я начинаю щуриться, пытаюсь отвернуться, но не могу. Я – муха, прилипшая к липкой ленте, и кот говорит: — Ты ведешь себя, как жертва насильника. Когда обстоятельства тебя оттрахают в очередной раз, ты будешь представлять, что все это происходит не с тобой. Еще волна жара. Приступ гнева с магнитудой 6.0 баллов по шкале Рихтера. Умеренные разрушения, и я говорю в полный голос: — Последний раз повторяю. Заткнись. В темную кухню входит Лиза. Слегка скрипя заспанным голосом, она говорит: — Опять сам с собой разговариваешь. Выпей какое-нибудь успокоительное и ложись спать. Горящие пепельно-желтым пламенем кошачьи глаза обжигают лицо. Я по-прежнему не могу пошевелиться, и кот говорит: — Да… Выпей успокоительного, не дерись, не убегай, а терпи и представляй, что все это происходит не с тобой. Выпей успокоительного, тебя должны иметь с комфортом, чтобы даже мысли дернуться у тебя не возникло. На секунду я ощутил горячее уплотнение чуть ниже солнечного сплетения, яркое и пепельно-желтое. Приступ гнева магнитудой 8.5 по шкале Рихтера. Из самого нутра вырвался дикий вопль. Этот вопль знает каждое живое существо. Боевой клич жизни. Клич сражения на смерть. Судорога отпустила. Я выхватил из выдвижного ящика нож. Удар. Звонкий стук деревянной крышки стола. Удар. Опять звонкий стук, еще удар, промах. Кот исчезает каждый раз и появляется в другом месте на столе, он смеется. Слепой гнев. Я — бог войны. И вдруг кот пропал. Я стою, с силой сжимая рукоять ножа. Частое дыхание поднимает плечи чуть ли не к голове. Туман войны медленно оседает и впитывается в пол, в стены. За спиной еле слышно дрожащее дыхание Лизы. Все это время она стояла позади и смотрела. Звон падающего ножа. Я поворачиваюсь. Вас когда-нибудь называли психом, только не в шутку, а по-настоящему, трясущимися от страха, синими губами? Псих. Псих. Псих. Верно, псих форменный. Я пытался все объяснить, но она не слушала. Я пытался ее остановить, но она продолжала собирать вещи. Она говорила, что боится меня. Она уехала. Я стою и тупо пялюсь в открытую настежь дверь, вдоль позвоночника пробегает легкая изморозь. Я — ребенок, загадывающий желание на новый год, тихо и вкрадчиво говорю: — Ты можешь ее вернуть? Можешь все исправить? Четвертая стадия принятия неизбежного, и кот отвечает: — Может да, а может, нет. Скорее да, чем нет. А может, дам кое-что поинтересней. Он наклоняется голову на бок и, картинно задумавшись, смотрит вверх, он говорит: — Думаю, теперь ты готов выслушать по-настоящему. Он откинулся спиной к стенке, передние лапы сложил на животе. Задние лапы, закинув друг на друга, уложил на выключенный монитор. Я говорю: — Мне нужны гарантии. Кот только развел лапами. Он говорит: — Гарантии? В отношении гарантий со мной, как с девушкой. Можно только слепо верить. На морде разошлась ухмылка, спокойно мерцает привычный зеленый малахит кошачьих глаз, и он спрашивает: —Что ты знаешь об обществе «Свободный Труд»? Общество «Свободный труд» — еще одна тема, о которой не принято или неудобно говорить. Общество «Свободный труд» — это все, что осталось от проекта размером с континент. Идеи безотносительны, как оружие. Идеи не проигрывают, проигрывают люди, неверно обращающиеся со своим оружием. Кот говорит: — Найди их в сети. Я сажусь за компьютер, включаю монитор и говорю: — Я иногда слышал о них. Это что-то вроде секты, только не про религию, а про какие-то социально-экономические формации. К нам в офис однажды заходил их миссионер, раздавал всем красные буклетики и рассказывал, что мы должны объединяться и требовать… Кот перебил меня заливистым смехом. Я недовольно поглядываю на него и продолжил: —В общем хрень полная. На этого паренька, миссионера, без слез не взглянешь. Лучше бы в успешную компанию устроился. Кот вновь перебивает меня смехом, он спрашивает: — Тебе понравилось? Мне — тринадцать, и меня застали за онанизмом, жалкое подобие отрицания, и я отвечаю: — Ты о чем? Кот смеется, он говорит: — Ты знаешь, не прикидывайся, я все про тебя знаю. Мне вновь тринадцать лет, и мне рассказывают о половом созревании и контрацепции. Лицо собрано в кучу, жалкое подобие серьезности. И я говорю: — Неужели? — жалкое подобие сарказма. Пальцы выстукивают на клавиатуре запрос за запросом. Кот пересказывает мой сон про человека, идущего за какой-то загадкой. Мне десять лет, и моя собака сдохла от старости. Подлинное удивление. И кот спрашивает: — Кто ты? И я, не раздумывая, отвечаю: — Маркетолог. Кот надменно улыбается и говорит: — Нет. Ты — яйца плохого танцора. Это значит, что ты не нужен тому, кому можешь принести реальную пользу. Шах и мат. Весь следующий день я потратил на ознакомление с материалами со страницы общества «Свободный труд». К вечеру кот спросил: — Что ты думаешь? И я отвечаю: — Полный провал. Ты только посмотри на это. Они не то чтобы ничего не продадут, с таким имиджем даже бесплатно никто не возьмет. Серьезно, взгляни на подачу материала — жуть, качества — ноль. Семинары и конференции сняты на поганую аппаратуру, ораторы одинаково убогие на вид, дискуссии монотонные. Они слишком серьезно говорят о серьезных вещах несерьезной публике. Кот отвечает: — Верно. Как решить эту проблему? И я отвечаю: — Нужен ребрендинг, соответствующий сегодняшнему дню. Никто не любит напрягаться, это — факт. Все должно быть стильно, ярко, адаптировано для всех категорий. С таким маркетингом, как сейчас, вообще удивительно, что хоть кто-то о них слышал. Кот говорит: — За этой идеей, которую они так неумело продвигают, будущее мира «перерождающихся». Не все будущее, конечно, а просто следующий этап. Я хочу, чтобы ты сделал для нее новый концепт. Не успеваю я открыть рот, как кот опережает ответом на незаданный вопрос. Он говорит: — Потому что ты — самый глупый из всех людей, и если получится сделать идею доступной для тебя, то она будет доступной для всех. И вообще, ты же хочешь доказать, что ты — профессионал, а твой руководитель — баран? Он хитро улыбнулся, и продолжил: — Вот тебе сольный проект. И я говорю: —Что, если я не справлюсь? Хитрая улыбка разошлась порезом злобного оскала, глаза сверкнули огнем. Мне стало не по себе, и кот говорит: — Получится. Сначала — небольшая экскурсия. Одевайся, пойдем, прогуляемся.