В плену у Крысиного Короля

Фриц вернулся домой из армейского училища восемнадцатилетним. Дом казался опустевшим и холодным, родители — неожиданно постаревшими. Острое чувство покинутости вползло сюда со смертью его сестры, и скорбная тишина стала постоянной, а детский смех, кажется, навеки смолк. Он бродил по нему один, дивился, казался себе неожиданно выросшим в сравнении с небольшой их спальней и всей ее обстановкой, и собственное мутное отражение в старом зеркале показывало ему уже не мальчика, а высокого стройного юношу почти в полный рост; правда, он ни разу не брился еще, но и осанка, и выучка, и гордо поднятый подбородок, и не лишенная приятности улыбка — все это указывало на то, что он станет одним из лучших офицеров в армии императора Фридриха. Но несмотря на то, что и потолки стали казаться ниже, и сам дом — мрачным и темным, Фриц все же был рад вернуться. Его ждал короткий отдых перед тем, как поступить на службу к прусскому королю — но какой долгожданный! Уставший от строгостей и муштры, первые дни он употребил на то, чтобы отоспаться, и почти не вставал с постели, проводя время в ленивом полусне. И временами ему казалось, точно призраки прошлого возвращаются: вот он слышит далекий смех, видит сияние рождественской звезды, вот лежат под елкой новые их игрушки... Все же ему было одиноко и холодно. Он вспоминал казарменную спальню — там было не теплее, но он мог нырнуть под одеяло к кому-то из друзей и крепко обняться, но тут только одеяло и спасало. Но все же... Сквозь этот сон ему показалось все же, что он чувствует чужое горячее объятие и слышит юношеский голос. Даже не голос, а смутный и отдаленный зов. — Фриц... Фриц, приди ко мне! Он поднял голову, откинул со лба длинные пряди, выбившиеся из косицы, поднялся на одном локте и внимательнейшим образом осмотрелся, но в бывшей детской стояла полутьма, едва рассеиваемая единственной свечой, и в углах было не разглядеть ничего, хоть комната и казалась невелика. Что-то не то шуршало там, не то шумело: быть может, мелькнули мыши или валялись до сих пор старые его игрушки. — Фриц, приди ко мне на помощь. Только ты и твое войско способны меня спасти! Тут уже стало ясно, что спать не время. По полу тянуло сквозняком и сильно холодило, но Фриц вскочил быстро и смело, выглянув за дверь без опаски. В коридоре за полуоткрытой дверью мрак казался вовсе непроглядным. Фриц нипочем не испугался бы броситься туда хоть с саблей наперевес, хоть без нее, но слова доносились с противоположной стороны — и он вернулся назад, склонившись над углом под старым резным шкафом, где еще недавно стояли в ряд все его гусары и сидели куклы Мари. Теперь же они все почти попадали на пол, насколько он мог разглядеть. Странно: до сих пор он уверен был, что родители нипочем не позволили бы подобный беспорядок, да и старая Эльза должна была проследить... Фриц опустился к ним, сперва встал на колени, потом и вовсе почти распластался на полу, невзирая на то, что был в одной ночной рубахе, к тому же тонкой, и, подобравшись, рассмотрел их все внимательно. Тут были и все его любимые старые солдатики, и пехота, и гусары на конях, и старый отставной кирасирский полковник, и фройляйн Клерхен в розовом запылившемся платьице, и Трудхен в совершенно потерявшем цвет салопе и чепце с выцветшими лентами... Не было только одного. Щелкунчика. Куда же он подевался? Вопрос занял его мысли. Надо думать, спроси он о нем за обедом, отец с матерью непременно подняли бы его на смех. — Ты, кажется, взрослый уже молодой человек, Фриц, а не дитя. Не понимаю, с чего ты вообще припомнил какого-то старого Щелкунчика, — строго заметила бы ему мать, а отец, встрепенувшись и сморщив лоб, припомнил бы: — Щелкунчик был, это верно, но только с чего ты вдруг вообразил себе, что это кукла? Ты, думаю я, перепутал его с племянником господина Дроссельмейера: этот молодой человек и впрямь часто посещал нас и не раз развлекал тебя и Мари тем что колол орехи. Он даже делал Мари предложение и, быть может, доживи она... Тут они все непременно вновь разрыдались бы, вспомнив красавицу Мари. Тут сбоку раздался выведший его из задумчивости негромкий шорох, а за ним — сухой треск, и в обоях тут же образовалась невысокая, с ладонь, щель, прогрызенная никем иным, как самим Крысиным Королем! Фриц только и успел заметить, как мелькнули там семь мерзких ухмыляющихся морд с длинными усами, да красный мундир какого-то храбреца, который решился кинуться на тварь, вцепившуюся ему в горло. Но кто он был? — Фриц! — Щелкунчик! Он сунул руку в черный провал, пытаясь ухватить не его самого, так хоть длинный голый крысиный хвост, но тот ускользнул. Оттуда посыпалась труха, мелкий сор, пыль. Фриц в отчаянии звал его, подобрался ближе, почти по плечо забравшись за обои. Крысиная нора за ними оказалась куда больше, чем думал он в начале. Ещё рывок, попытка ухватиться хоть за что-то — и он провалился туда с шумом и негромким вскриком. Правда, тут же Фриц увидел, что Крысиный Король утаскивает не просто деревянную игрушку, вовсе нет: вместе с ним упал туда невысокий молодой человек, весьма красивый и до странного знакомый. Они вместе упали в подпол. Едва успев опомниться и осмотреться, Фриц тут же оказался атакован доброй сотней огромнейших крыс, наскакивавших на него безо всякого страха и сомнения. Острая боль от их наточенных зубок, что впивались в тело, мешала соображать как следует. Совсем рядом бесстрашно сражался с ними Щелкунчик: сабля его мелькала серебристой молнией, снося десятки крысиных голов с уродливыми кровавыми пастями — и всё же силы оказались неравны. Фриц так и не смог отбиться, а когда занес руку в очередной раз, чтобы отшвырнуть очередного крысиного генерала, то обнаружил, что связан по рукам и ногам, и не может даже подняться. Его поволокли прочь, и оставалось лишь звать на помощь — но голос Щелкунчика уже не был слышен. Фрица привели под низкие своды главного зала в крысином королевстве, где ему приходилось идти, опустив голову, чтобы не задевать потолок и украшенные паутиной и пылью люстры. Два крысиных конвоира крепко вцепились когтями в его локти, не давая даже дернуться — не то что вырваться и сбежать. Да даже и попытайся он — крыс здесь было столько, что нельзя было ступить и шагу, не наткнувшись на одну. Но как же позорно и глупо он был пленён! В одной порванной ночной сорочке, теперь из белой превратившейся в грязно-серую, без обуви... Зачем вообще он кинулся сюда? Поневоле опустишь нос, хоть бы здесь и было просторнее. — Так-так, кто тут нам попался? А, это же несносный братец той девчонки! Голос был уже не крысиный, хриплый и скрипящий, а высокий, звучный, хотя и злой. Фриц бросил наверх взгляд исподлобья. Длинные волосы с запутавшимся в них сором мешали разглядеть все подробно, и все же он не поверил глазам. Крысиный Король поменялся до неузнаваемости, и в длинной своей мантии выглядел почти что человеком. О прежнем омерзительном многоголовом облике напоминали разве что узкое лицо с острым длинным носом да острые зубы, заметные в довольной улыбке на его лице. — Отпустите меня! — гневно потребовал Фриц. Смех в лицо был ответом. Крысиный Король подошел к взятому в плен юноше вплотную, осматривая его. Острый коготь уперся в подбородок, вынуждая поднять взгляд, и темные от злости глаза с маленькими черными точками зрачков встретились с голубыми, расширенными от ужаса. — Да что ты? После того, как твоя милейшая сестрица чуть не переломила мне хребет своей туфлей? Нет уж, мальчик мой. Ты мне здесь заплатишь за всё сполна, за каждую мышеловку, за все страдания моего народа...