В плену у Крысиного Короля

Фриц лениво зевнул и растянулся в полный рост на лежанке из соломы и старого тряпья, но так и не смог согреться. Все было пропитано затхлым крысиным запахом, но все же ему пришлось зарыться в свою подстилку, чтобы согреться хоть немного. С тошнотворным "ароматом" пришлось просто смириться. Смиряться теперь ему вообще приходилось с очень и очень многим; но одно дело, когда ты терпишь лишения армейской жизни ради благой цели и совсем другое — когда тебя поймали и держат взаперти, как... Как... Ну да, как крысу в мышеловке. Крысиное королевство вообще было местом "наоборот": питались тут объедками и остатками прямиком со двора, и даже если ему и подавали кусок торта, то он непременно подгрызенный. А ещё тут стоял вечный полумрак. Свет, конечно, был, но Фриц так и не разобрался, откуда он берётся — уж точно не от свечей, поскольку крысы сальными огарками предпочитали лакомиться, а не переводить их попусту на никчемный свет: они-то в темноте видели не хуже кошек. Его держали взаперти, но даже если бы камера и была открыта, выбраться он вряд ли бы попытался: слишком уж ужасно было здесь оказаться. Первые пару часов он, конечно, лихорадочно дергал стальные засовы и пробовал расшатать решетки, но те были вделаны намертво, да и сил после бессонной ночи не осталось, и осталось разве что забыться долгим тревожным сном. Снился ему Щелкунчик — где-то он был сейчас? Фриц надеялся искренне, что тому удалось спастись, и рядом среди пленных он не видел его. Следующее утро, тусклое и серое, угадываемое наудачу в подземельном полумраке, принесло ему новую надежду, и Фриц подбадривал себя тем, что он без пяти минут поручик и верный слуга прусского короля, а не запуганный мальчик. Он поднял голову, высунувшись наружу, и снова внимательно осмотрелся. Ни единой щели или дыры. Правда, в камеры заходили какие-то трубки — но толщиной они были не более запястья его руки и оканчивались широкими жестяными тарелками, сплошь истыканными иголками и походившими оттого на ежей, такие острые на вид, что боязно было притронуться к ним. Едва потянешься к ним пальцем и непременно насадишься на иглы, так что захотелось отодвинуться подальше, что Фриц и сделал. — Ах, милый мальчик, кажется, совсем упал духом. Голос был скрипучий и неприятный; Фриц вскинулся, готовый броситься вперед, наткнулся на клетку и со злости всё же дернул ее пару раз — но она держалась, как и прежде, плотно. Крысиный король! Конечно, это был он, кто же ещё захотел полюбоваться на его унижения (за прошедшее время Фриц уже привык, что крысы кусали его лишь для острастки либо в случае крайней необходимости, и просто так, из удовольствия, топтаться бы тут не стали). — Никакие угрозы не заставят меня тебе сдаться, ты, презренный... — Ну, ну. Что за напыщенный тон! Крысиный король взмахнул упреждающе рукой, больше всё же похожей на когтистую лапу, и снял с пояса ключи на большом круглом кольце. Погрозился Фрицу, а затем вошел. — Спокойно, спокойно, мальчик. Но Фриц не желал спокойно — и потому через несколько минут связанным сидел в углу все той же камеры. Рядом сбоку возилось несколько крупных крысиных тел, поменьше Короля, но столь же кусачих и злых на вид; едва Король махнул им, то унеслись прочь, оставив их наедине. Тут-то он и дал себе волю. Прежде всего прикрикнул громко: — Ну что, утихомирился? Фриц гордо закусил губу и отвернулся, и тогда тот подобрался ближе, прихватив двумя когтями за подбородок, чтобы вынудить заносчивого юношу повернуться к себе в анфас, а не только в гордый профиль. — Глупый, ты же уже мне сдался... — прошипел он ему. — Тебе не сломить меня! Но Крысиный Король лишь вновь рассмеялся, и смех у него был не прежний, злой, а визгливый и вполне довольный. Лапа протянулась к связанному Фрицу снова, раздирая тонкую ткань сорочки, оцарапнула светлую кожу до бисеринок крови, заставляя невольно вздрогнуть — и вызвать у короля новый приступ довольного смеха. — А? Ну, вот и испугался, мальчик? Но ты не бойся, не бойся... Не так страшен я, как твоя жизнь. Справедливости ради, испугаться было чего, и черты крысы, сочетавшиеся в лице Короля с человеческими, и острые длинные зубы, и вытянутое лицо с острым носом, и хищный оскал — всё это могло испугать и бывалого вояку. И как бы не стискивал зубы Фриц, как бы ни крепился, чтобы не выдать себя невольным возгласом, на последней фразе и он не выдержал и недоуменно вскинул бровь. Крысиный король милостиво разъяснил: — Скажешь, что за вздор я несу? Так послушай: думаешь, служба в армии живо сделает тебя героем? Да в бытность твою солдатом у тебя во сто раз больше шансов будет погибнуть от первой же французской или английской пули или лишиться ноги, к примеру, и вернуться домой инвалидом, забытым и никому не нужным, чем отличиться доблестью и дослужиться до офицерского мундира. И уж как тут не отворачивался Фриц в сторону, речь пробудила в нем вполне обоснованные сомнения. Но он, надо отдать ему должное, остался твёрд: — Уж лучше это, чем целовать крысиную лапу. — Да я ведь и не прошу, мой красивый и гордый мальчик. Я ведь и не прошу... Я даже сам готов... склониться. И тут он сам взял ладонь его, по обыкновению оцарапав ее, и действительно склонился ниже, посматривая на Фрица маленькими до черноты темными глазами — их все можно было бы принять за зрачки, но Фриц помнил, какие они на самом деле: маленькие, узкиe, злобные, а вовсе не умоляющие. А потом он поднялся, величественно подобрал полы мантии, выпрямился во весь немаленький свой рост и покинул клетку. Был здесь у Крысиного Короля расчет: пожалуй, лестью или запугиванием мальчика было не взять, а вот посулить собственную армию, пусть и состоящую лишь из крыс, генеральский мундир и горы золота он мог. А если и это не возымеет действия — так изобразить горестную влюблённость. Это он мог сыграть. Мог настолько умело, что сам почти поверил, что влюблён в этого самонадеянного и безрассудного мальчишку с его золотыми локонами и вечно вздернутым носом. Так что он очень скоро подумал, что слишком уж рано решил швырнуть Фрица в камеру. Одно дело — поступить так со Щелкунчиком: тот хоть и впрямь боялся быть сгрызенным в щепки, но Фриц... Фрица он надеялся взять по-другому. Так что этот вечер стал для него последним проведенным в холоде и тьме. — Вставай! Вставай! Да что с тобой, совсем, что ли, ты замерз? Пара крыс-пасюков за шиворот извлекли Фрица из груды тряпья, встряхнули и поволокли куда-то под локти. В этот раз он оказался в зале маленькой, почти приватной, а осмотревшись, понял, что это и не зал вовсе, а спальня, судя по постели под высоким балдахином, правда, тоже серым от пыли и изрядно драным. — Оставьте его. — Никак не возможно-с, Ваше Величество. Сам не стоит. И впрямь, ноги у Фрица подгибались от слабости и тошноты. Все здесь было мерзко, все тошнотворно, и мучило само ожидание обещанных страданий. — Ну, усадите, и пошли вон. Фрица все так же под локти подтащили к нему и швырнули на пол, но Король, едва оба длинных крысиных хвоста скрылись за дверью, поднял его к себе и усадил на колени; тот дёрнулся было, но слабость, смешанная с ужасом, совершенно овладела им, точно он был не в объятьях врага, а огромный паук схватил его и спеленал. Дрожь била его, и он никак не мог согреться, и в уме лихорадочно перебирал варианты: что тот будет с ним делать? Просто искусает до полусмерти? Заточит в клетку, где ему останется иссохнуть от голода? Прицепит мышеловку на самое нежное место? Фриц только сейчас вслушался в крысиное стрекотание над ухом — а тот обнимал его, до странного горячо и крепко, и отнюдь не угрожал. — Бедный мой, бедный мальчик... Весь замерз, ослаб, похудел... Ну, иди ко мне, я тебя согрею. Он хотел отбиться, но не смог. Они оба оказались в постели. Через миг король подмял его под себя, и Фриц лишь вскрикивал, чувствуя, как берет над ним верх крупное, выше и сильнее его, существо, чувствовал животное тепло его тела. Но крыса была сильнее, прикусывала его зубами, и сквозь его писк Фриц разбирал слова: — Я тебя согрею, я буду таскать тебе с королевского двора лучшие куски, только... — Только что? — замер Фриц. Он сильней всего боялся, что тот велит ему отступиться от всякой мысли спасти Щелкунчика, и приготовился вырываться, насколько хватит сил. — Только дай мне твоей крови, твоей свежей вкусной горячей человеческой крови! Фриц забился под ним с новой силой, но когти впивались в тело, оставляя глубокие полосы с бисеринками бордового цвета крови, которые крысиный язык сзади тут же зализывал, будто извиняясь. Язык был мягкий, обманчиво нежный, маскировал боль от укусов. — Милый пугливый мальчик, такой сладкий на вкус, — приговаривал крысиный король, — не вздрагивай так. Он вцепился ему в шею, найдя какую-то маленькую венку, и пил кровь долго. — Ты совсем ослаб, но это хорошо. Крысиный длинный хвост обвился вокруг его бедра, самый кончик щекотал его, а движения пасти стали ласковыми и долгими, вылизывая всего с плеч и до поясницы. — Ты прекрасен. Крысиный король не кривил душой. Человеческое дитя казалось ему в сравнении с клыкастыми и ушастыми сородичами прелестным, словно ангел. — Ты сохранил часть её красоты... Коготь откинул длинный золотистый локон от лица, язык слизал слёзы с уголков глаз. Ему нравилось ослабевшее и расслабленное тело, и он сперва разодрал сорочку, обнажая бледно-розовое тело и любуясь им, потом продолжил вылизывать, не забывая иногда находить очередную маленькую вену или капилляр и пускать ему кровь. Ласки спускались ниже, заставляя что-то гореть внутри, и Фриц чувствовал, как пожар этот сообразно ласкам спускается к промежности, там, где он и сам не рисковал лишний раз трогать себя. Реальность походила на дурной и безумный сон, на тяжелый мутный поток, влекущий его за собой, и он поневоле подчинялся. — Не надо, — послышался его плаксивый шепот. — Ну же, такой большой мальчик и такой трусливый, — уговаривал его король крыс. Что же, прикажете леденцами соблазнять этого гордеца? Язык скользнул ниже пояса, вылизал пупок, прошелся вдоль полосы волос, спускающихся к паху... Фриц выгнулся и ахнул. В глазах стояли слёзы, но в этот раз крысиный король решил не отвлекаться на них, и любовался тем, как приливающая к детородному органу кровь пульсирует, как увеличивается он в размерах... Впрочем, до королевских ему было далеко, и основная боль для Фрица была ещё только впереди, но пока что он стонал под ним, сам раздвигал бедра шире, демонстрируя подтянувшуюся налитую мошонку, умолял продолжать. Король подчинялся. Когти оцарапывали его, длинные тонкие усы невесомо взмахивали, ощущая тепло и аромат человеческой кожи, кончик хвоста дразнил сжавшийся в мелких складочках анус — мальчик пока что еще не видел его, хоть и ощущал в себе, считая за досадную помеху.