Квартира под номером шесть

      Первую ночь они не могли уснуть. Ждали Их появления, ждали, что вновь послышится стук из шкафа, шаги, голоса — и всё начнётся сначала, весь тот кошмар, преследовавший их месяцами. Вторую ночь они спали без задних ног, потому что двое суток без сна и нормального отдыха, а до этого — годы в ином мире скосили их подобно болезни. Третья, четвёртая, пятая ночь — прошла неделя и другая, но никаких признаков иного присутствия, кроме человеческого, в квартире не показывалось.       Стало легче дышать в её стенах. Проще думать. Появился аппетит, еда и вода перестали быть на вкус, как дерьмо. Соседи смотрели на них во всех глаза, на тощих юношей и одного мальчика, выглядящих так, словно прошли они через все муки ада. Их видели. Они существовали.       — Я, может, чересчур оптимист, — осторожно заметил Юнги, когда они сидели перед теликом в обнимку с чайными кружками, — но только мне кажется, что… всё закончилось.       Намджун — да и остальные, — боялись ещё говорить это вслух. Признавать окончательно.       Прошло какое-то время прежде, чем он смог заходить в свою комнату и заглядывать в шкаф. Ночевали они в комнате Джина, само собой, и без острой необходимости никто за её пределы не выбирался. Без опаски ходить по коридору было чем-то непривычным и опасным, неправильным и странным. Не давила сверху невидимая могильная плита, не довлело над ними проклятие этой квартиры, но привыкнуть к свободе, казалось, будет невозможно никогда.       Но они привыкали. Постепенно, не сразу, но привыкали. И события, случившиеся по ту сторону, быстро стирались из памяти, как обрывки затянувшегося кошмарного сна, и сами сны стали обычными и спокойными. И воздух в квартире стал куда чище, и разговоры — громче. На третью неделю после их возвращения впервые за годы в этих стенах послышался искренний смех.       Они привыкали к нормальной жизни, и это было лучшим из всего, что только могло произойти.       Хосок покинул их раньше всех. Пропавший мальчик из некогда сгоревшей шестой квартиры нашёлся. Он скитался по улицам несколько лет прежде, чем снова вернуться домой. Снимавшие там квартиру парни приютили его, позвонили, куда нужно, и им обещали, что мальчику скоро найдут новый дом.       Странно, что кто-то вообще поверил в эту историю, откровенно сшитую белыми нитками. Полицейские опрашивали парней слишком дотошно, обыскивали их вещи и квартиру в целом несколько раз, но ничего подозрительного не нашли. Возникали подозрения в похищении — но Хосок яростно всё отрицал, следов насилия на его теле также не обнаружили, да и соседи отзывались о живущих в шестой квартире парнях крайне положительно и подтвердили, что мальчик у них появился совсем недавно.       Хосок крепко обнял их всех на прощание. Поблагодарил тихо-тихо. Взял представительницу органов опеки за руку и вместе с ней же вышел прочь. Намджун, Юнги и Сокджин проводили их до самой машины — Джин ещё и помогал вести немногочисленные вещи.       Юнги вскоре после этого стал подыскивать себе новое жильё.       — Мне нужно начать всё заново, — как-то поделился он вечером, сидя на узком подоконнике и смоля третью сигарету подряд. — Я не хочу больше вспоминать о прошлом. Надо двигаться дальше.       — Ты прав, — Намджун, откинувшись на спинку стула, смотрел на догорающий за далёкими крышами Сеула закат и чувствовал на себе взгляд Сокджина. — Мы тоже не будем задерживаться надолго. Здесь стало безопасно, но… Жить тут я больше не смогу.       — И я тем более, — мрачно заключил Сокджин и придвинул себе тарелку Юнги с недоеденным ужином. — Можно?       Тот кивнул, улыбаясь.       — Поправишься хоть. А то совсем как скелет.       Щёки Джина забавно надулись, когда он ел. Намджун улыбался — не мог перестать.       Тревога постепенно отступала, как последствие затяжной тяжёлой болезни.       — Чувак, — Юнги едва не прослезился, — спасибо, что не выбросил мои документы.       — Пожалуйста, — Джин улыбнулся почти застенчиво.       Юнги быстро нашёл себе квартиру — светлую, просторную, ни капли не похожую на квартиру под номером шесть, — и, собрав вещи, стоял в прихожей, как и Хосок до него. Пожал руку сначала Намджуну, потом — Сокджину. Они переглядывались безмолвно, ведя никому более не понятный и не слышный диалог.       — Ну, — Юнги смущённо почесал затылок. — Я позвоню, как освоюсь на новом месте. Если вы не против.       — Звони, конечно, — Джун улыбнулся. — Мы, когда шанс представится, зайдём в гости. Может, и квартиру себе неподалёку снимем, кто знает.       — Я буду рад. Правда.       Юнги они тоже проводили до машины — Мина подвозил дядя, помогавший ему с жизнью в столице, потому что мать тянула далеко не всё. Помахав рукой им на прощание, он сел в машину — и уехал в своё новое будущее. Намджун искренне надеялся, что для них с Сокджином там, в этом будущем, у него тоже найдётся место.       Он уже собрался идти обратно, как рука Джина его остановила — цепкая хватка, такая знакомая; пальцы сомкнулись на плече, и вырваться из их захвата стоило бы нечеловеческих усилий.       Он посмотрел Джину в глаза — тот глядел на него серьёзно и внимательно.       — Ты помнишь… что мне обещал? Там, когда… пришёл за мной?       Его голос, вопреки суровому лицу, звучал довольно неуверенно. Джун нахмурился. Он уже не помнил точно — словно сон, обрывки событий иногда всплывали в памяти, но ничего конкретного разглядеть в них не удавалось, — что именно происходило там, в месте без названия, времени и пространства. Но обещание помнил хорошо — в первую очередь самому себе, что будет защищать Сокджина и семью. Во что бы то ни стало.       — Помню. И собираюсь его исполнить.       Джин хмыкнул — так знакомо и обречённо, что невольно защемило сердце.       — Сам-то себе веришь? — помолчал, отпуская руку. — Впрочем, забудь. Ты не обязан его выполнять, если не хочешь. Я не заставляю. Не хочу, чтобы ты был рядом по зову долга, или типа того.       Намджун задержал его прежде, чем он порывался уйти.       — Я его выполню — и не потому, что это какой-то там мой гипотетический долг, а только потому, что сам этого хочу. Понял?       Джин смотрел на него, смотрел и смотрел… и явно не верил. Но всё-таки кивнул, ухмыльнувшись почти искренне. Намджун отстранился. Отчётливее всего он помнил, как поцеловал Сокджина, думая, что он мёртв, навсегда потерян, — помнил, насколько были холодны эти губы, помнил, как осознавал, что сделал это слишком поздно. Помнил само касание — оно часто снилось ему по ночам, чувствовалось фантомным следом на чувствительной коже. Благодаря нему он помнил, что дал обещание самому себе, что никогда не станет таким, как отец. Никогда не причинит близкому человеку боль, что бы ни случилось. Джин, после всего, через что они прошли, по праву мог назваться его близким — и его, как собственную семью, Джун будет защищать, чего бы ему это ни стоило.       И это не «долг», не «обязательство», ярмом висящее на шее. Это — его искреннее желание, его выбор, и он не откажется от него, несмотря ни на что.       Он, как и Юнги, попробудет двинуться дальше, в будущее — и утянуть Сокджина за собой.       Они уже подыскивали себе новую квартиру, когда Намджун набрался решимости позвонить семье. Телефон, к которому он много недель не прикасался, оповестил его о пропущенных звонках от матери и сестры — в сумме около двухсот за последние два месяца. Аккурат после того, как он уехал, не сказав на прощание ни слова, даже толком их не предупредив.       Набирать номер матери было страшно. Сестра бы его поняла, но мама?.. Джун долго нависал пальцем над кнопкой вызова, долго смотрел в стену, за которой в своей комнате копошился Сокджин, долго думал, кусал губы, грыз ногти, но всё-таки нашёл в себе силы позвонить.       Долгие гудки, долгая тишина между ними — ещё одна вечная пытка в череде таких же, только более жутких, — и вот ожидание прервалось, вот трубку сняли, и послышался сквозь неровные помехи голос, который он слышал лишь искажённым собственным восприятием и голосами тварей.       — Намджун! Сынок, это ты?       — Я, мам, — собственный голос слышался до смешного детским и жалким. — Прости, что пропал. Я в Сеуле на квартире. У меня всё хорошо.       — Хорошо? Хорошо?! И это ты мне говоришь после того, как пропал на два месяца! Джун, я обзвонила все участки, все морги, все больницы!       — Мам, я, — он запнулся — в глазах защипало. — У меня были… очень тяжёлые деньки. Я всё тебе расскажу, только не сейчас, хорошо? Я жив, со мной всё в порядке. Это самое главное.       Она шмыгала носом — видно, расплакалась. Джуну отчего-то тоже захотелось — впервые за долгое время.       — Ты же не…       — Нет, не пил. Не употреблял, не воровал, не убивал. Работал, не покладая рук. Просто со мной и моим другом кое-то случилось, — он ухмыльнулся, чувствуя, как громадный камень вдруг падает с плеч. — В двух словах и не расскажешь.       — Расскажешь, когда будешь готов, — мама помолчала. — Твоя сестра сейчас в школе. Каждый день думает о тебе, ищет, новости смотрит, боясь тебя там увидеть. Я скажу ей сегодня, что ты звонил — она очень обрадуется.       — И убьёт меня, наверное, — он виновато улыбнулся, и мать на другом конце хихикнула немного нервно.       — Я бы сама тебя убила, будь ты рядом. Мог бы хоть сообщение послать! Хоть напоследок сказать слово! Да плевать на ссоры, плевать на отца — главное, чтобы с вами всё было в порядке!       Отец… острой иглой кольнуло это слово — но не по тем причинам, по которым кололо раньше. Смутный образ-воспоминание не давал покоя. Обрывок сна, казавшийся слишком реальным, чтобы его забыть. Джун помялся немного, не зная, стоит ли спрашивать, как спросить, может, лучше промолчать… но рот открылся сам собой, и слова вырвались в воздух так легко и стремительно, ничем не сдерживаемые, что он сам себе удивился. И стоило лишь спросить — на душе стало удивительно легко, будто и в груди давно поселился камень, который давно стоило убрать.       — Мам, скажи… это ты убила отца?       Тишина. Слишком долгая, чтобы начать отрицать. Мама помолчала с минуту, потом спросила ровно и холодно:       — Что?       — Ты слышала, — Намджун вздохнул. — Я… может, давно об этом подозревал и только сейчас додумался. Не знаю. Я видел, какая ты была в тот вечер. Как прогнала меня из кухни, когда я попросил ужин. Сказала, что ужин готовишь только для него, а мне дашь поесть отдельно. Спустя час он умер. Ребёнком я, может, и не понял ничего, но сейчас всё складывается слишком ладно, чтобы в это не поверить. Скажи мне, это правда?       Мама молчала. Послышалось копошение, стук открывающегося окна. Чиркнула спичка — она закурила. Он видел, чтобы мать курила, только раза два за всю жизнь.       — Да, Намджун. Правда.       Тишина. Джун глядел на лазурный кусок небесной ткани, накрывший двор. Очередной вечер, очередной разговор по душам. Солнце давно спряталось, но следы его ещё виднелись на далёких крышах и окнах зданий, на верхушках деревьев, на облаках. Мамино признание вселило странный покой. Дышать стало куда свободнее.       — Я любила его. Всегда любила. До свадьбы он был со странностями, но я закрывала на них глаза, думая, что это — так, мелкие причуды. А потом год за годом, бутылка за бутылкой, и он превратился в зверя. Но даже таким я его любила. Я не могла заставить себя его бросить — сначала с тобой на руках, потом с Дживон. Каждый раз что-то меня останавливало — каждый раз я думала, что моя любовь его смягчит, исправит, что рано или поздно он осознает, что был с нами слишком жесток. Но, — она ухмыльнулась, — как видишь, не вышло. Тэхён стал последней каплей. Нож у твоего горла стал последней каплей. Я могла стерпеть побои на себе, но смотреть, как он избивает вас… Нет, с меня быдо достаточно. Я поговорила с подругой — тётя Кхи, может, ты её помнишь, — выложила ей всё, как на духу, когда она навещала меня после выкидыша. Она помогла мне выбрать яд. В полицию идти не было смысла — вспомни, сколько раз он изворачивался, сколько раз полицейские были на его стороне. Мне на глаза будто пелена упала. Я решила покончить с ним раз и навсегда.       — И покончила, — эхом проговорил Намджун, не узнавая ни её, ни собственного голоса.       — Да. Столько мучений — и вот я убийца, отравившая собственного мужа. Я любила его, это правда — и мы с тобой не раз ругались из-за этого, — но вас с Дживон я всё-таки люблю больше, чем свои разбитые мечты о прекрасном браке, — она, видимо, затянувшись в очередной раз, снова замолчала. — Ты можешь осудить меня — я пойму. Отчасти я сама себя осуждаю.       — Я не могу тебя осудить, мам. Благодаря тебе весь этот кошмар кончился. Как я могу тебя за это винить?       — Благодаря мне, — она горько расхохоталась. — А вспомни, сколько ты потерпел из-за того, что я лелеяла свои дурацкие мечты? Сколько вы с Дживон прятались и плакали, когда он избивал меня и насиловал? Сколько раз это повторялось снова и снова — и я только спустя много лет смогла хоть что-то сделать, а не терпеть, как тряпка! И ты говоришь, что всё кончилось благодаря мне?       — Да, говорю, — упрямо сказал Намджун. — Потому что у тебя хватило сил не оскотиниться, в отличие от него. Ты дала нам с Дживон всё, чего он бы не дал ни за что на свете. Да, ты убила человека, и вряд ли кто-то сможет похвалить тебя за это — но ты нас спасла. Остальное лично для меня значения не имеет.       Мама молчала, но он слышал, как она всеми силами старалась не разрыдаться как можно громче. Если бы они сидели рядом, он бы её обнял. И обнимет, как только окажется дома. Нужно только подождать.       — Я люблю тебя, сынок, — дрожащим голосом сказала она. Намджун улыбнулся.       — И я тебя, мам. И Дживон не узнает от меня об этом. Если ты сама не захочешь.       — Да. Хорошо, Намджун. Хорошо.       Не стоит говорить об этом сестре… по крайней мере пока. Она может понять, но простить — вряд ли. Она любила отца не меньше матери, но не меньше Намджуна ненавидела — ей ещё предстояло разобраться, что она на самом деле чувствовала к нему. Лучше пока ограничиться примирением. Остальное — потом.       — Приезжай скорее, — попросила мать напоследок после долгой отвлечённой болтовни — будто ни молчания, ни ссор, ни разговора об убийстве вовсе не было. — И привози своего друга. Он, наверное, как ты, очень одинок.       Намджун улыбнулся.       — Не совсем — у него теперь есть я. А у меня — он.       — Всё нормально? — спросил Джин, зайдя на кухню спустя пять минут и встретившись взглядом с Намджуном. Тот не особо тщательно прятал глаза и улыбку тоже.       — Всё отлично, — и Намджун улыбнулся ещё шире, показывая: так оно и есть.       «Мы с отцом разводимся. Дом продаём. Забери вещи из своей комнаты».       Он пялился в строчки сообщения уже битый час, вжавшись в сиденье, придавленный ремнём. Намджун сидел рядом на водительском и сосредоточенно смотрел на дорогу сквозь стёкла очков. Ещё несколько минут, и они приедут. Машина, одолженная у приятеля Юнги, походила на колыбель — в ней всегда тянуло поспать. Как в новой квартире, в которую они с Намджуном переехали на днях — Джин не знал, почему, но в своей комнате он постоянно клевал носом; впрочем, как и в любой другой комнате тоже. Может, дело было в том, что там было спокойно. Редко в жилых домах чувствовался покой.       — Приехали, кажется, — подал голос Намджун и остановился. Джин взглянул на невысокий забор, на дом, отремонтированный совсем недавно, и сердце его затрепетало. Так он не нервничал, даже когда впервые познакомился с семьёй Намджуна. Милые люди, чего он их боялся? Здесь же проблема была не в стеснении.       Он перехватил телефон — пальцы нервно запорхали по экранной клавиатуре.       «Приехал за вещами».       Машина отца была здесь, как и машина матери. Дом получше их старой квартиры — здесь они прожили без малого пять лет, а потом Джин уехал и больше года здесь не появлялся. Видимо, даже здесь, в милом пасторальном домике как с картинки без присутствия сына им не удалось привести свой брак в порядок.       Спустя двадцать с лишним лет мучений они наконец-то разводились       — Поможешь? — спросил он деланно-спокойно, и Намджун кивнул. Одному идти туда не хотелось. Не хотелось один на один встречаться с этими людьми, совсем ему чужими, несмотря на родственные связи.       Они вошли во двор, по тропинке зашагали к входной двери. Постучаться не получилось — она распахнулась, и на улицу вышел отец Сокджина в строгом костюме с не менее строгим лицом. Приостановился, глядя на сына почти в удивлении — прохладном и незаинтересованном, словно встретил случайного не очень приятного знакомца где-то в коридорах своего офиса.       — Сокджин. Не ожидал тебя здесь увидеть, — взглядом отец скользнул по Намджуну, но так же — без интереса, без капли эмоции.       — Привет, отец, — прохладно отозвался Джин — внутри заколебалась натянутая струна, напряжение не отпускало. — Я приехал за вещами. Мать не сказала?       — Нет, — отец скривился. — Мы говорим только по делам. Прости, я спешу — пора идти.       Он прошёл мимо, и Намджун с Джином переглянулись. Взгляд Джуна был красноречивее слов — Джин невольно улыбнулся, несмотря на полнейшее отсутствие веселья.       Дома из угла в угол ходила мать и что-то кому-то доказывала по телефону. Отвлеклась она на Джина лишь с вопросом: «Помнишь, где ключи?», и после ответного кивка ушла говорить в гостиную.       Ключи, спрятанные Джином, нашлись сразу же — к комнате давно никто не подходил. Джин открыл дверь, пуская наружу слегка затхлый запах пыли, и поморщился. Намджун всё оглядывался, следя за силуэтом матери, с цокотом каблуков бродящей туда-сюда по комнате, и Джин бросил ему нетерпеливо:       — Давай побыстрее соберём вещи и свалим. У меня аллергия на это место.       Домом его язык назвать не повернулся.       Книги, тетрадки, вещи — всё они кое-как растащили по сумками и чемоданам и относили по несколько раз к машине, и всё под аккомпанемент цокота и голоса матери, раздражающейся всё больше. Струна в груди Джина натягивалась сильнее — с болью и обидой он понял, что ничего за этот год не изменилось, что родителям на него также плевать, что не звонили они именно поэтому, а не из-за происков шестой квартиры, из-за невесть откуда взявшегося чувства вины, которое он посмел себе вымечтать, или чего бы там ни было ещё. Всё как тогда, когда он «потерялся» в десять лет. Абсолютно так же.       В глазах защипало — Джин сморгнул непрошенную влагу и на пару с Намджуном перетащил последние чемоданы в багажник машины.       — Только сумка осталась, — прохрипел он не своим голосом. — Я сбегаю. Подожди здесь, ладно?       Джун кивнул — сегодня он был на удивление немногословен, — и с понимающей улыбкой принялся укладывать сумки с чемоданами ровнее. Сокджин, неосознанно сжав руки в кулаки, пошел к дому, как преступник на гильотину.       Цокот каблуков замолк, голос — тоже. Джин прошмыгнул в свою комнату словно вор и застал мать там, сидящей на кровати, держащей древнего потрёпанного плюшевого медведя, которого сам Джин давно уже забыл. Он застыл у двери, застигнутый врасплох. Удивительно гармонично она смотрелась в своём строгом облачении с вечным пучком на макушке среди опустевшей комнаты, в которой долгое время никто не жил. Солнечный свет падал на её лицо и делал его почти трагически грустным. Только мать не была грустной почти никогда — либо злой, либо раздражённой, либо холодной.       Впрочем, может быть, Джин о ней ещё чего-то не знал.       Сумка лежала рядом с ней на кровати. Подойти было трудно, и он не двигался. Только смотрел на мать, а она глалила медведя так, как никогда не гладила его — и, конечно, никогда не смотрела на него хотя бы подобным этому взглядом светлой, нежной грусти, так чуждо смотревшейся на строгом лице.       — Последняя сумка — и я уезжаю, — холодно бросил Джин, ещё не смея подойти. — Больше не буду досаждать своим присутствием.       Мать подняла на него внимательный взгляд.       — Ты… очень изменился, Сокджин, — сказала она так, словно сама не верила в это, сомневалась в том, не ошиблась ли. — Как будто вырос.       Слова, безобидные и обыденные, хлестнули больно, как пощёчина.       — Надо же, — едко выдавил он. — Её величество соизволила обратить на меня своё внимание. Даже сделала замечание о внешности! Я польщён.       — Не во внешности дело, — его ядовитый сарказм она, как всегда, проигнорировала. — Ты просто сам по себе стал другой. Это заметно сразу.       Ему следовало взять чёртову сумку и чёртова медведя и уйти как можно быстрее. Лишь бы не расплакаться позорно прямо здесь, лишь бы не кинуться к ногам и не начать спрашивать, почему они так с ним поступали. Руки тряслись, он весь трясся. Унять дрожь не получалось совсем, а струна в груди напряглась так сильно, что готова была порваться.       Их взгляды встретились — Джин только хотел податься вперёд, но остановился под изучающим взором незнакомки, которую он любил, как любой ребёнок любит мать. Незнакомка смотрела на него, вороша все чувства, все мысли, всё, что он хотел сказать, о чём промолчать; всё, что он сам от себя так старательно прятал, под её пристальным взглядом переворачивалось с ног на голову и выплывало на поверхность с глубин чёрного океана, в который всегда было проще что-то выбросить, чем об этом думать. Она осушила тёмную воду, обнажая то, к чему он сам давно боялся прикасаться, и сделала это так играючи и легко, что на мгновение у него остановилось сердце. А потом пустилось вскачь, и ни для единой здравой мысли и холодной эмоции ни в голове, ни в сердце места не осталось.       — Зачем ты так, мам? — выдавил он, и прозрачная пелена застлала глаза, обращаясь в тяжёлые жгучие капли, льющиеся по щекам. — Почему ты всегда так со мной поступаешь? Ну почему?       Она смотрела на него спокойно, перевела взгляд на медведя на своих коленях. Гладила его пальцами как что-то ценное, приятное, дорогое. Джин завидовал ему — завидовал самой чёрной завистью несчастной игрушке, которую так сильно любил дошкольником, а потом совсем про неё забыл… завидовал и не мог этого подавить и скрыть. Она содрала с него кожу одним только взглядом, и душа его, израненная, калечная, хрупкая, осталась открыта её холоду, тьме её глаз, каменной маске лица.       — Я никогда не хотела быть матерью. Мы с твоим отцом… у нас был очень бурный роман. Нестабильный, но страстный. Любовь на грани с ненавистью. Когда я узнала, что беременна, наши родители настояли на свадьбе. Я им покорилась через силу, твой отец тоже сдался. Мне твердили, что я полюблю ребёнка, обязательно полюблю, стоит лишь подождать. Но когда ты появился, я не нашла для тебя любви в своём сердце. И он не нашёл.       — Вы могли отказаться от меня.       — И стать позором двух безупречных семей? О нет, так было нельзя. Поначалу всё было неплохо — порой мне даже казалось, что я смогу полюбить тебя в конце концов, что найду в себе силы хотя бы притвориться, что люблю, — она скривилась. — Но дети требуют столько сил. Столько внимания, заботы, ласки, времени — а у меня никогда всего этого не было. Я слишком холодна для такого — потому стала от тебя отдаляться. Да и от него тоже. Страсть угасла, любви не было подавно — только ненависть осталась, и то выдохлась со временем. У него всё время был кто-то на стороне, и у меня… Когда ты уехал, мы жили вместе скорее по привычке — мало ли, ты вернёшься, если в столице жизнь не удастся. Но стало понятно, что возвращаться ты не собираешься. Мы решили подать на развод.       Джин молчал — только бесполезные слёзы лились из глаз. Яркие, как хрусталь, такие же прозрачные.       — Мы были отвратительными родителями, — проговорила она спокойно, будто её это вовсе не волновало. — Ты нас не заслужил.       — Я пытался убить себя, когда был маленьким, — признался он, хотя знал, что это ничего не изменит. Мать лишь нахмурилась, подняла на него глаза.       — Это было довольно глупо, признай, — она вздохнула, положила медведя на подушку. — Впрочем, ты был ребёнком… мы сами в этом виноваты. Не знаю уж, кто больше. Но он за собой вины не признает — ему всё равно. Я возьму на себя ответственность, как всегда, и сделаю это за нас двоих. В последний раз, — она встала и выпрямилась, отряхивая длинную чёрную юбку. — Прости нас, Джин. Вряд ли ты сможешь, учитывая, сколько боли мы тебе причинили… Но мне правда жаль, что так вышло. Если бы всё могло быть иначе…       — Ты бы предпочла меня не рожать.       — Я сказала бы так десять лет назад. А теперь лишь скажу, что я, будь всё иначе, постаралась бы стать для тебя такой матерью, какой должна была быть. Но я не стала. И «иначе» не случилось. Нам придётся разойтись, приняв это, и пойти дальше — каждый своей дорогой.       Струна порвалась — и так державшись неважно, лопнула беззвучно, и Джин, спрятав лицо в ладонях, разрыдался, не стыдясь себя, не прячась, не ожидая ласки или даже доброго слова, как в детстве. Мать молчала, терпеливо пережидая поток слёз, и смотрела на него, смотрела и смотрела.       — Мам, — едва не икая, выдавил он, — я люблю тебя.       Её лицо вновь сделалось скорбным — показалось, даже искренне.       — Я не могу сказать тебе то же самое, Джин, — так ласково её голос не звучал никогда. — Прости.       И она вышла из комнаты прочь, оставляя его наедине с собой. Как сотни раз до этого.       Джин, постояв немного, осмотрел комнату — место, наполненное духом одинокого подростка, каким он был и каким остался, вероятнее всего. Солнечные лучи красили яркое пространство ещё более яркими цветами, несмотря на пыль, накрывшую своим одеялом поверхности тут и там. Свиду посмотришь и скажешь — обычная развесёлая детская комната… Да только присмотревшись, можно понять, что человек, живший здесь много лет, был всё это время замкнут в собственном крошечном мирке, и никому до него никогда не было дела.       И осознал он это окончательно лишь сейчас, напрямую услышав отказ в родительской любви.       На ватных ногах он подошёл к кровати и закинул сумку на плечо. Медведь смотрел в потолок мутными глазами-пуговицами — один глаз давно отклеился и держался на честном слове, бурая шерсть потёрлась, осыпалась, оставляя только голую ткань, потемневшую от времени и отсутствия стирки. Старый, дряхлый, всеми брошенный, никому не нужный бедный медвежонок.       Джин коснулся кончиком пальца вышитого толстыми нитями носа и оставил его там, на подушке. Напоследок оглядел комнату ещё раз — не забыл ли чего, — и, не забирая ключа и не закрывая дверь, пошел к двери, слыша, как мать вновь говорит с кем-то по телефону недовольным голосом. Струна внутри порвалась, глаза опухли и слёзы ещё не высохли, но он шёл неспешно, касаясь пальцами стен, упивался этой болью, в кои-то веки чувствуя себя… свободным и живым.       На пороге он вновь оглянулся. Отсюда, с прихожей, было видно, как мать в гостиной ходила туда-сюда, ничего вокруг не замечая. Цок-цок-цок — ритмичный топот каблуков и холодный низкий голос, музыкой ложащийся на странный ритм. Тёмный силуэт мелькал то и дело вдалеке — вроде в нескольких метрах всего, но казалось, идти до него — долгие, долгие годы.       Идти туда, где тебя никогда не ждали — и не будут ждать.       Он вышел из дома с тяжёлой сумкой на плечах. Намджун стоял, опираясь поясницей на дверцу машины, и внимательно смотрел на него.       — Всё в порядке? — спросил он обеспокоенно, когда Джин подошёл ближе.       — В полном, — он посмотрел Намджуну в глаза. — Поехали домой.       И улыбнулся.